Наталья Бутырская – Сага о двух хевдингах (страница 3)

— Как это было?

Я пересказал, как сумел, всё, что помнил и думал во время ворожбы.

— Значит, он заставил видеть его, как друга. И ты перепутал его с Тулле, своим хирдманом, — повторил конунг. — Стиг, скажи, чтоб сарапам заткнули рты, и никто не подходил к ним в одиночку. Этого колдуна пусть первым допросят. Посмотрим, хватит ли у него сил заворожить кого-то еще. И сначала поспрашивайте о ворожбе. Вряд ли сарапы сейчас пойдут войной к нам, а вот их жрецы могут такого натворить…

Мокрые Штаны тут же вышел из тингхуса.

— Если они так сильны, почему не заворожили меня? — продолжил рассуждать Рагнвальд.

— Ты слишком силен. И Скирир защищает тебя, как правителя этих земель, — сказал Однорукий.

— А Харальда из Бриттланда, значит, не защищает? Нет, тут загвоздка не в этом. Может, помог мой дар? Потому они и накинулись на Магнуса.

— Да и меня заворожили не сразу. Почему? — конунгов сын старался рассуждать, как и его отец. — Кая вон за мгновение одурманили.

— Но с него и слетело быстро, — возразил Альрик. — Может, сарап испугался, поторопился и сделал кое-как?

Тут вмешался в разговор и я.

— С меня ворожба сошла быстро, потому что я поначалу спутал сарапа с Тулле, хоть и забыл его имя. Но как только вспомнил, так понял, что сарап не он. Но я вот думаю, а что если бы я этого жреца знал хотя бы месяц или два? Может, тогда я бы не принял его за другого, а подумал, что сарап и есть лучший друг. Тогда бы я еще долго не понимал, что случилось.

— Потому Магнуса не сразу околдовали, — кивнул Рагнвальд. — Сначала наговорили всякого о чужом боге, а уже потом заворожили.

Конунгов сын расплылся в улыбке, но тут же нахмурился.

— Это что же? Значит, любой сарап может кого-угодно одурманить? А почему ты, Однорукий, не смог снять с меня ворожбу? Или Мамир слабее их бога? Если так, может, мне тогда и дальше Солнцу кланяться? Вдруг я тоже ворожить научусь?

Мамиров жрец, взрослый мужик, не побоявшийся отрубить себе руку ради мудрости и божественных знаний, потупился, не зная, что ответить наглому юнцу.

— Тулле говорил, что за сарапами нет бога. Только их конунг может говорить с богом-Солнцем, а жрецы нет. Потому кланяйся ему или не кланяйся, толку не будет, — сказал я.

Рагнвальд снял с запястья серебряный браслет и протянул мне.

— В благодарность за весть, — сказал он.

Я спокойно принял дар. Конунг мне не друг и не хозяин, потому должен благодарить не только словами, но и серебром. Но Магнус заерзал на месте и спросил:

— А теперь вы куда? Не останетесь в Хандельсби на зиму?

Мы с Альриком переглянулись.

— Нет. Надо навестить семью Энока, отдать добро, оставшееся после его смерти.

— Через три седмицы я собираю большой тинг, — вдруг вмешался Рагнвальд. — Все ярлы, лендерманы, бонды и вольные хёвдинги должны быть. Так что вернитесь ко сроку.

— Мы будем, — кивнул я.

И мы покинули конунгов дом.

1 Кахим — жрец на сарапском языке.

Глава 2

Когда слухи о беде в землях ярла Гейра и Бриттланде разошлись по городу, Хандельсби превратился в бурлящий котел.

Люди не могли выместить злость на сарапах, так как их выловили в первый же день, и принялись за тех, кто так или иначе был связан с ними: за помощников в сольхусах, за торговцев, что не брезговали вести дела с иноземцами, за обычных горожан, которых примечали в сарапских лавках. До нас дошла весть о смерти Ящерицы, его запихали в бочку и столкнули с горы. Солнечным жрецам повезло, что их спрятали у конунга. Ну, или не повезло. Вряд ли Рагнвальд с ними хороводничал, поди, отдал мастерам пыточных дел.

Люди побогаче, у кого были свои корабли, жаждали убраться от земель Лопаты за тридевять островов, и Хандельсби казался им слишком уж близким. Вмиг вылезли наружу старые предания о Бездне, что захватила северный остров. Вспомнили даже его название: Кокенде, или Кипящий. Скальды, знавшие хотя бы одну песнь про тот остров, ходили сытыми и пьяными с утра до вечера, а те, что не знали, постарались придумать и сложить вису о нем. И чем страшнее была песнь, тем щедрее люди одаривали певца.

Чего мы только не наслушались в тавернах?

Скальды сказывали и о кровавых реках с костяными берегами, и о зубастых деревьях, и о невиданных тварях величиной с гору, с десятком клыкастых пастей и сотнями когтей-мечей. Некоторые даже описывали саму Бездну, как великаншу с девятью головами. Каждая ее голова была голодна и хватала зубами всё, что увидит. Первая голова ела только людей, вторая — скот, третья — диких животных, четвертая ела ветер, пятая пила реки и озера, шестая хватала рыбу, седьмая грызла землю, восьмая — деревья, а девятая пыталась сожрать небо вместе с солнцем, луной и звездами.

Эгиль пытался рассказать, как оно было на самом деле, но правда показалась слишком скучной.

Мы бы ушли из Хандельсби, но конунг не выпускал никого три дня. Его дружинники обыскивали дома, прочесывали близлежащие горы и рыбацкие деревни, чтобы не упустить ни одного сарапа. На третий день он отправил корабли-вестники ко всем ярлам на Северных островах. Для этого Рагнвальд забрал суда у самых ретивых горожан, которые больше всего донимали конунга с разрешением покинуть стольный град, посадил на них своих людей-посланцев со строгим наказом не шуметь и не распускать слухи.

К вечеру второго дня к нам заглянул Харальд Прекрасноволосый с сыном. За это время они оба отмылись и немного отъелись.

— Узнали-таки мой корабль, — весело заявил он. — Вот только вышел от Рагнвальда.

— И чего?

Я покосился на хирдманов, которых мы взяли в Мессенбю. Они не знали ничего о Скирре, но некоторые уже видели, как мы тогда говорили с Харальдом, в ту пору бывшим Косматым.

— Сказал, что нашел корабль разбитым на безлюдном острове. Мне как раз в ту пору нужна была какая-нибудь скорлупка, так что я поискал хозяев, не нашел и забрал судно себе.

Мда, некстати я запретил ульверам шляться по городу. Ждал разрешения на выход из города, потому сказал, чтоб все сидели в таверне трезвыми. Парни успели соскучиться и радовались каждому гостю. Даже Росомаха внимательно слушал и первым спросил:

— Как же ты на безлюдный остров добрался?

Харальд беззаботно рассмеялся:

— Вот и Рагнвальд о том же спросил. Но в том секрета нет. Меня ваш же хирд закинул на остров, а потом должен был забрать и вернуть в Мессенбю. Ты сам видел, как мы уплывали! Я тебя запомнил, еще подивился, как Беззащитный не побоялся взять в хирд хельта.

— И как? Поверил тебе конунг? — поинтересовался Рысь как бы между прочим.

— Поверил. Да сказал, что хозяева корабля могут не поверить, а свары сейчас ой как не нужны. Потому позвал к себе в дружину со всем хирдом.

— Пойдешь?

— А пойду. Чего ж не пойти? Плату он обещает справную, Магнус взял Хакона в свою дружину, люди мои подо мной ходить будут. Дом построю в Хандельсби, хозяйство заведу.

— Добро, — согласился Альрик. — Садись за наш стол, ешь-пей.

— Расскажи еще раз, что там в Бриттланде, — попросил я. — Кого видел? С кем торговал? К кому нанимался?

Все ульверы, что знали наш с Харальдом секрет, понимали, что Рагнвальд сделал это не просто так. Конунг не дурак и сообразил, что Прекрасноволосый связан с гибелью ярла Скирре и может выдать остальных виновников, но не стал его наказывать. Что такое смерть одного ярла по сравнению с вестью о захвате Бриттланде? Харальд мог уйти в Валланд или скрыться на дальних островах, но рискнул жизнью и пришел прямиком к конунгу, и это заслуживало большой награды. Потому Рагнвальд взял Харальда под свою защиту, но на всякий случай забрал сына, вроде как в дружки Магнуса, а вроде как и в заложники.

А ведь мог бы и отдать Прекрасноволосого сыновьям Скирре! Те бы непременно дознались, как погиб их отец. И тогда бы началась не просто свара, а межродовая резня, которая зацепила бы и Сторбаш. Сейчас только смуты и не хватает!

Лишь на четвертый день нам дали конунгов знак для выхода из фьорда. Вот насколько Рагнвальд доверял моему хирду и мне. Или Магнус замолвил словечко? К тому же нам не всучили ни Стига Мокрые Штаны, ни кого-то вроде него. И это награда поважнее серебряной побрякушки.

Море за пределами скалистого фьорда встретило нас бурно: щедро плеснуло соленой водицей в лицо и закачало корабль на высоких волнах. Хьйолкег сопел изо всех сил, и ветер гулял преизрядный.

Мы подняли широкий полосатый парус, и «Сокол» полетел по темным разгулявшимся водам. Вверх-вниз, вверх-вниз, словно оседлали брыкливого козла. И каждый раз, когда нос корабля врезался в волну, нас обдавало не брызгами, а потоками ледяной воды. Плащи, шкуры, одеяла не помогали, в такую погоду любая одежка вымокла бы враз.

Я ухватился одной рукой за борт, второй убрал прилипшие ко лбу пряди и задумался: а как бы люди ходили по морю, если б не было рун? Рабы ведь мрут почаще, чем норды, хоть не сражаются ни с тварями, ни с людьми. И мрут без всякой причины: то на ветру застудятся, то под осенний ливень попадут, то лошадь ненароком лягнет, то в родах что-то не так пойдет. А ведь в Сторбаше рабы едят не сильно хуже хозяев, иначе быстро иссохнут за тяжким трудом!

Значит, если бы Мамир не заварил свой котел на горе Куодль, мы тоже были бы такими. И один лишь поход по бурному морю мог бы свести в могилу не одного хирдмана. Наверное, тогда бы мы сидели все на своих островах и занимались бы только ремеслом Корлеха или Фольси. И не было бы ни великих подвигов, ни далеких плаваний, ни знаменитых героев. И скальды не складывали бы висы, ведь о чем тогда еще петь? Не о бабах же! Наши боги заскучали бы, глядя на людские дела, ушли в свои земли, и пришли бы боги чужие. Тот же бог-Солнце! И вскоре все в Северных морях ходили бы с кругами на шее, кланялись шарам в сольхусах и просили бы милости, жалости и прощения за неведомые грехи.