Наталья Бутырская – Сага о двух хевдингах (страница 5)

— Мертвые уж не чихают, — пожала плечами баба. — А всё ж повезло дуре. Вона сколько всего привезли, теперича мужнина семья в силу войдет, с таким богатством-то.

Я аж разозлился от такого. Может, зря мы отдаем Эноково добро, раз его тут и не любил никто? Но Альрик злую бабу спровадил и пояснил мне:

— Ты ее россказни не слушай. Она ведь то из зависти говорила, хотела, чтоб мы обратно всё забрали.

— Зачем это ей? Ведь она от того богаче не станет.

— Она богаче не станет, зато и Халла тоже. Есть такие люди, которым чужое добро глаз колет.

Эноков отчим позвал нас за стол, где лежала лишь та снедь, что мы в дар привезли, да стоял наш бочонок с пивом из самого Хандельсби. Малышня забилась в углы и смотрела на еду жадными голодными глазами, те сыны, что уже с руной, сели с нами, как равные.

— Выпьем за Энока! — сказал отчим. — Он всегда был славным мальчишкой, веселым, языкастым, а уж как он бросал камни! С одного броска мог куропатку подбить.

Я опустошил кружку одним глотком.

— Про меткость Энока ведь даже виса сложена, — сказал вдруг Эгиль и припомнил самые первые строки, сложенные Хвитом про победу над троллем:

Энок — ослепитель,

Сыплет он стрелами.

Сельди битвы мчатся,

Глаз они пронзили

Зверя, что зевает…

Халла снова расплакалась. Я понадеялся, что не из-за неуклюжести висы.

— Потому мы и прозвали Энока Ослепителем.

— А что это за зверь, который зевает? — спросил мальчонка из угла.

— Это, брат, страшный зверь! Троллем зовется. Слышал о таком?

И ульверы до ночи рассказывали о подвигах Энока. Халла то и дело заливалась слезами, но с ними уходила горечь от потери сына, а оставалась светлая память и гордость.

Глава 3

Не успели мы отойти от деревни Энока, как Бьярне Дударь попросил заглянуть и к его родичам. Они жили неподалеку. Видать, Альрик торговцем ходил в этих краях.

Я отказывать не стал, но предупредил, что зайдем всего на пару дней.

— Да там больше и не высидеть, — отмахнулся Дударь.

К его дому пришлось подниматься по крутым склонам, обходить расселины и спотыкаться об острые крупные валуны. Местность выглядела безлюдной, и непонятно, как тут вообще могли поселиться люди. Не то чтобы дом поставить, тут и сесть было негде, чтоб не скатиться вниз. Но Бьярне выглядел довольным.

— О, а вон там я однажды руку сломал. Кусок кости аж из мяса торчал. Еле до дому добрел. А там мы зимой катались с горы. Только камней из-под снега не видно было, и один мальчишка так голову разбил. Прямо до смерти. А ведь всего год до первой руны оставалось. А если пойти вон туда и подняться на ту гору, озеро будет видно. Вода там и летом леденющая. Рыбы нет, зато купаться можно. У меня там младший брат утонул. О-о! А вон в тот лес мы за медом ходили. Меня один раз так искусали — чуть не помер. А приятель мой помер, хотя его совсем немного ужалили, пчел десять, не больше.

Все истории Дударя почему-то заканчивались чьей-то смертью. И мне казалось, что в здешних краях дожить до первой благодати уже считалось подвигом. Может, потому Бьярне и напросился в хирд Альрика: мол, опаснее, чем здесь, быть уже не может.

Наконец мы поднялись на небольшое плато, где увидели несколько домишек, крошечные огородики и несколько десятков коз, выщипывающих травинки.

— Мужики все нынче на пастбище. Не растет тут почти ничего, — пояснил Дударь, — только скотом и держимся. Гоняем коров до снегу в дальних выпасах.

— А если тварь? — спросил Рысь.

— Любая тварь, пока сюда вскарабкается, устанет. Тогда ее и ребенок палкой забьет.

Врал, конечно. Бьярне тоже видывал всяких тварей, понимал, что говорит чушь, но он не мог поменять уклад своей деревни. Да и незачем. Сильную тварь карлы не остановят.

— Мужиков нет, а остальные-то где? — удивился Эгиль.

— Так попрятались. Сюда нечасто заглядывают. Торговцев всех в лицо да по кораблю узнают. А тут столько оружных да на драккаре!

— Недалече же они ушли, — сказал Коршун, вглядываясь в лес.

— Эгей! Это я, Бьярне, сын Ликмунда! — заорал Дударь.

Из-за кустов вышла старуха. Подслеповато щурясь, она долго вглядывалась в нас, потом подошла к Бьярне, ощупала его.

— Неужто ты и впрямь дитё Ликмунда? Неужто не помер в краях дальних?

— Бабушка! — укоризненно засопел Дударь. — Вот он я, живой стою. Погостевать приехал, угощение привез, подарки щедрые! Позови людей-то! Чего им по лесам прятаться? Я ведь враз всех найду! Все пещеры да укрытия еще мальцом облазил.

— Да, шустёр ты был! Как и не убился только.

Старуха еще и позвать никого не успела, как отовсюду начали выходить женщины и дети всех возрастов. И детей было не меньше двух десятков. Может, это место такое особое, что плодиться легко? А если вспомнить рассказы Дударя, дети тут мрут чуть ли не каждый день, значит, рожают-то их еще больше. Хотя я и так видел, что бабы помоложе, все с животами.

Бьярне крепко обнял одну из женщин, потрепал по головам детишек, обступивших ее со всех сторон.

— Мама, вот, приехал вас навестить. Да не один, а с друзьями-хирдманами. Помнишь Альрика? Это он меня тогда в хирд взял.

Как дети услыхали, что мы друзья Дударя, так перестали бояться и набежали на нас сплошной волной. Я боялся шагнуть, чтоб ненароком не придавить кого. Все востроглазые, шустрые, наглые, так и норовят ручонками что-нибудь ухватить, один умудрился о топор порезаться, не заревел, а засунул пораненную руку в рот и потянулся второй обратно к оружию. Но жизнь тут была бедная и голодная. Дети в многажды зашитой-перешитой одежде, сами тощие, щеки впалые, ручки тонкие. И мы, сытые, откормленные, в ярких рубахах… Тут не серебро дарить нужно, а снеди всякой да побольше.

Альрик подумал-подумал да отправил половину хирдманов обратно к кораблю, чтоб принесли наши припасы. Мы-то себе еще купим! Дударь выхватил какого-то мальчонку и сказал проводить ульверов по самой безопасной дороге до моря и обратно.

— За то тебе медовую лепешку дадут, — предложил Бьярне.

И мальчишка ростом едва ли по пояс согласился, резво побежал впереди наших парней.

В дом мы заходить не стали, Дударь отсоветовал, мол, темно там, душно и живности всякой много. Так что Вепрь выпросил котел, развел костер и затеял густую овсяную кашу с крупными кусками вяленой колбасы. Бьярне доставал из мешка дорогие ткани, которые тут выглядели совсем неуместно. Девки помоложе восторженно ахали, а женщины задумчиво смотрели, раздумывая, что из этого можно нашить и как быстро оно изорвется. Сами-то местные ходили в одежке из грубых шерстяных тканей, и редко какие были выкрашены хотя бы в коричневый или желтоватый цвет.

— А еще привез ножи, топоры хорошие. И ты, помнится, иголки хотела железные, говорила, что костяные ломаются часто. Вот, посмотри, из Бриттланда привез. Видишь, какие тоненькие! И если кто еще захочет в хирдманы пойти, вот два меча.

Женщина с измученным, стертым от многочисленных родов лицом смотрела на дорогие подарки и словно не понимала, что это и зачем. Она не радовалась приходу сына да и вообще ничего не чувствовала.

— Как отец? Как братья? Кто-нибудь уже женился? Или, может, кто из сестер замуж пошли?

— Да, отец живой, на Лихом пастбище должен быть. Старшие с ним. Двое женаты, и уж дети их тоже вон бегают. Замуж? Вышла, да, Фьётра вышла, одного родила, а на втором померла. И старший ее после того простыл да помер. Эйный муж после того на другой женился, на нашей не захотел, говорит, чахлые мы. А чего чахлые? Вон у Барна две дочери родами померли и ничего, еще две потом рожали и ничего.

Вскоре вернулись ульверы, принесли всякого, и каша как раз поспела. Бабы вытащили ложки-плошки, раздали детям. Вепрь едва успевал раскладывать. Малышне досталось по одной плошке на троих, потому они вмиг очищали посудину и вновь бежали к доброму дяде за угощением. Сыры или сушеную рыбу тут доставать было бесполезно, лучше было наварить побольше похлебки, чтоб на всех хватило. Так что когда котел опустел, Вепрь тут же затеял в нем другое блюдо.

Я знал, что Дударь прихватил и нарядные украшения, и серебряную посуду, и еще всякого, но дарить это он не спешил. Когда я спросил, чего он ждет, Бьярне ответил:

— Забыл я, оказывается, каково у нас тут. Помнил только игры с друзьями, как уходил ранней весной с коровами и возвращался со снегом. Если б тогда руку не сломал, не повстречал бы Альрика и не попал бы в хирд. Нет, ни к чему здесь побрякушки. В голодный год их за бесценок отдадут и даже торговаться не будут. Серебро им дам, может, зерна закупят побольше. А так лучше себе на женитьбу оставлю, и жену сюда не повезу. Ни одна баба, кроме здешних, в этих горах не выживет.

— А на ком тут женятся вообще? Это же все твои родичи, верно?

— Ага. Сам видишь, на этой горе больше и не проживет. Но здесь еще четыре семьи есть, тоже на таких огрызках сидят. Живут не богаче и не беднее нашего, пастбища так и вовсе общие. Эх, отца бы увидеть, — вздохнул Дударь, — да только не скоро он вернется. Давай с утра уйдем, два дня многовато будет.

Лишь после обильного угощения да крепкого пива мать Бьярне ожила. Вдруг расплакалась, кинулась обнимать сына, перетрогала все подарки, расхвалила их. Даже Альрику досталось часть ее ласки: она долго и со слезами благодарила его за сына и за заботу о нем. И почему-то стало еще хуже, чем было до того.