Наталья Бонецкая – Поэтика Достоевского (страница 115)

Уже В. Соловьёв задается целью уяснить «господствующую идею» Достоевского (Соловьёв В. Три речи в память Достоевского (1881–1883). Предисловие. // Соловьёв B. C. Соч.: В 2 тт. Т. 2. М., 1990. С. 291). И подобно другим религиозным мыслителям, Соловьёв объявляет Достоевского своим единомышленником, усмотрев у него собственную заветную мысль: «Центральная идея, которой служил Достоевский во всей своей деятельности, была христианская идея свободного всечеловеческого единения, всемирного братства во имя Христово» («Вторая речь» // Там же. С. 302). Соловьев не различает двух ликов Достоевского – ликов художника и философа: у него почти нет ощущения дистанции между воззрениями писателя и его главных героев. В последующих исследованиях романов Достоевского слово «идея» начинает соотноситься с образом героя. Предшественники Бахтина в русской философской критике связывают те или иные «идеи» с героями Достоевского без достаточного теоретического обоснования. Так, когда А. Волынский заявляет, что Кириллов – носитель «идеи человекобога» (Волынский А. Л. Ф. М. Достоевский. С. 334), то вряд ли он имеет в виду то же самое, когда пишет: «Мышкин – не художественно изображенный живой человек, а, так сказать, идея человека в его мистической природе, в его назначении бросать на жизнь свет высшей правды» (там же. С. 36). Ведь первое утверждение касается мировоззрения героя, тогда как второе определяет тот художественный принцип, по которому героя конструирует автор. Наиболее «идеологические» романы Достоевского – «Бесы» и «Братья Карамазовы» – породили больше всего умозрений по поводу «идей» героев и писателя. Согласно С. Булгакову, герои «Бесов», этой «русской трагедии» – все суть носители «идей»: «Своей плотью и кровью одели они отвлеченные, как бы бесхозяйные идеи, которые, как искры из костра, вылетают (…) из неживущего Ставрогина» («Русская трагедия» (1914). Указ. изд. С. 511). Связь Шатова с «национальной идеей», Кириллова – с идеей «человекобожеской», усмотрение за Ставрогиным «идейной» роли «Ивана Царевича», на которую работает и Верховенский – всё это суть общие места религиозно-философской критики.

Ближе других из религиозных мыслителей к Бахтину, как представляется, в отношении трактовки «идеи» у Достоевского стоит Бердяев. Подобно прочим, под «идейностью» он в первую очередь понимал философичность, острый интеллектуализм романов Достоевского («Он был даже слишком умен для художника…» – «Откровение о человеке в творчестве Достоевского». С. 62). Но помимо того, у Бердяева, как и у Бахтина, налицо отчетливое стремление осмыслить мир Достоевского в качестве своеобразного «мира идей», противопоставив его соответствующему представлению Платона, связав с собственным экзистенциализмом: «Мир идей у Достоевского совсем особый, небывало оригинальный мир, очень отличный от мира идей Платона. Идеи Достоевского – не прообразы бытия (…), а судьбы бытия, первичные огненные энергии», – сказано в книге «Миросозерцание Достоевского», написанной несколько раньше, чем книга Бахтина (с. 108). То, что утверждает Бердяев по поводу «идей» у Достоевского, иногда кажется весьма близким некоторым мыслям Бахтина: «Всё творчество Достоевского есть художественное разрешение идейной задачи, есть трагическое движение идей. Герой из подполья – идея, Раскольников – идея, Ставрогин, Кириллов, Шатов, Пётр Верховенский – идеи, Иван Карамазов – идея. Все герои Достоевского поглощены какой-нибудь идеей, опьянены идеей, все разговоры в его романах представляют изумительную диалектику идей». И при этом, по Бердяеву (так же мыслит и Бахтин), «идеи совершенно имманентны его художеству, он художественно раскрывает жизнь идей» (там же. С. 120), – иначе говоря, герои-идеологи суть живые образы, а не оболочки абстрактных философских положений. Фундаментальное различие подходов Бердяева и Бахтина нам видится в том, что, на взгляд Бердяева, идейный мир Достоевского иерархичен, будучи подчиненным авторскому замыслу («монологичен» в терминах Бахтина). При этом «идеи» героев не до конца «имманентны» им как свободным личностям. В конце концов, «идея», в ее абстрактной рациональности, не может стать такой внутренней нормой, которая укажет личности верный путь к высшей цели. «Идея» всё же инородна сокровенному ядру человека: «Человек делается одержимым какой-нибудь "идеей" и в этой одержимости уже начинает угасать его свобода, он становится рабом какой-то посторонней силы. Этот процесс гениально изображен Достоевским. (…) Таков Раскольников. Он совсем не производит впечатления свободного человека. Он – маньяк, одержимый ложной "идеей"» (там же. С. 152). И когда Булгаков называет «идеологов» Кириллова и Шатова «маниаками» их идей («Русская трагедия». Указ. изд. С. 515, 518 соотв.), то дело упирается в тот же «монологизм», в конечное подчинение «идей» героев авторской генеральной «идее». В рамках концепции Достоевского как христианского художника – а именно так мыслили о Достоевском религиозные философы – иной вывод был бы невозможен. Концепция же Бахтина «работает» на его «первую философию», на учение о полицентрическом «бытии-событии», не имеющем особого центра, иерархически приподнятого над прочими бытийственными позициями. Авторская «идея» равномощна «идеям» героев в «мире идей» Достоевского, по Бахтину, именно в силу связи этого «мира» с моделью бытия ФП.

⁴³ Глава «Идея у Достоевского» для издания 1963 года Бахтиным была сильно переработана. В частности, в новой редакции им введено и сильно проакцентировано утверждение, согласно которому Достоевский именно «видит», именно «показывает» «идею», – «так, как до него умели видеть только тело и душу человека» (ПКД. С. 450). Интересно, что если в Д Бахтин рассуждает о показе идеи, то в ПКД он пишет о видении Достоевским «духа» личности. Итак, «дух» и «я» (категории Бахтина, которые он использует в АГ) со относятся в Д с «идеей» (и «словом»). Идея у Бахтина – это реальность, не отделимая от сферы субъекта (субъекта, ведущего диалог, как будет явствовать из дальнейшего); это чистая активность, особым образом окрашенная, что находится в резком противоречии с платонической традицией с ее неизбежным «овеществлением» «идеи». Мысль об «изображении» идеи, не подлежащей никакой объективации, оформлению и «завершению» средствами диалогической поэтики – один из блестящих бахтинских парадоксов, которые – важная примета стиля философствования Бахтина.

⁴⁴ Мысль о «межличностном» характере «идеи» («духа») у Достоевского отсутствует в издании 1929 года. Думается, введение этой мысли в редакцию 1963 года произошло не без влияния на Бахтина европейской диалогической философии, с которой Бахтин, надо думать, к 60-м годам ознакомился (так, в поздних бахтинских фрагментах несложно усмотреть признаки знания Бахтиным диалогизма хотя бы в варианте М. Бубера). Именно для диалогизма ключевое значение имеет понятие «межчеловеческого» (das Zwischenmenschliche): это «то, что происходит между людьми» (Casper В. Das dialogische Denken. Freiburg; Basel; Wien, 1967. S. 56), – диалог, дух, язык, – само бытие. В частности, в «Я и Ты» Бубер говорит, что «дух» не в человеке, но «свершается "из человека" – между человеком и тем, что не есть он» (Бубер М. Я и Ты // Квинтэссенция. Философский альманах – 1991. М., 1992. С. 352).

⁴⁵ Ср. с борьбой Бахтина с «теоретизмом» в ФП во имя «участного мышления»: идейный диалог романа Достоевского является, по Бахтину, моделью мышления, являющегося «частью» бытия.

⁴⁶ Запись из тетради № 3,1870 г.

⁴⁷ Имеется в виду «Катехизис революционера» М. Бакунина.

⁴⁸ Письмо Н. Н. Страхову, 26 февраля – 10 марта 1869 г.

⁴⁹ Письмо А. Н. Майкову, 2/14 марта 1871 г.

⁵⁰ Письмо А. Н. Майкову, 25 марта – 6 апреля 1870 г.

⁵¹ Письмо Н. Л. Озмиздову от февраля 1878 г.

⁵² Вплоть до данного места начало четвертой главы книги Бахтина в основном следовало редакции 1929 года (четвертая глава 1 части носит в ней заголовок «Функции авантюрного сюжета в произведениях Достоевского»). Нижеследующий остаток главы в издании 1963 года фактически написан заново.

⁵³ А. Н. Веселовский, первый в русской науке обосновавший, что «поэтические категории суть исторические категории» (Фрейденберг О. М. Поэтика сюжета и жанра. – Цит. по: Мочалов В. В. От составителя. Вступительная заметка к изд.: Веселовский А. Н. Историческая поэтика. М., 1989. С. 5), следующим образом охарактеризовал существо своей науки: «Задача исторической поэтики, как она мне представляется, – определить роль и границы предания в процессе личного творчества» (Веселовский А. Н. Поэтика сюжетов // Веселовский А. Н. Историческая поэтика. С. 300). В соответствии с этим классическим принципом работал и Бахтин, чей вклад в историческую поэтику состоял в разработке своеобразной исторической теории жанра романа. Видя «прародину» романа в таком синкретическом коллективном действе, как карнавал, Бахтин, в сущности, верен принципам методологии Веселовского. Порожденная карнавалом литература (жанры которой обозначены Бахтиным) является, по Бахтину, материнским лоном романа, – той традицией, с которой вольно или невольно оказывается связанным индивидуальное творчество всякого романиста.