Наталья Белоненко – Он, она, они, или Отголоски (страница 12)

– Еще бы. Им переполнены все чарты. Умело пользуется своей скандальностью.

– Он прокаченный упакованный чувак, из «непростых». У него есть папа и трастовый фонд. Музыка – его развлечение. Недавно мы виртуально бодались нашими релизами в чартах, он вышел на меня в личках, предложил познакомиться и затусить. И позвал в тропические страны на яхты с моделями. На полном серьезе. Прикинь, я чуть не улетел. Буквально. Я же такого не видел никогда – ни роскоши, ни открытых дверей в мир самых оглушительных исполнений «оптом». Того гляди, поплывет мозг от всего этого.

Саша опешила.

– Ну не улетел же.

– За малым. – качнул головой в сторону он. Исповеднически.

– Может, еще не поздно… – не нашлась, что еще ответит растерявшаяся Саша.

– Ну вот, – ухмыльнулся он, – не даешь мне сохранить для себя главное сожаление в жизни, о котором буду скорбеть на склоне лет…

Только он – не дразнил, а она – не упрекала.

– Кажется, ты уже начал. Скорбеть…

– Если только стареть… – разулыбался он, расплескивая свою неповторимую энергию.

Потом задумался.

– Возраст – странная штука. Он меня как-то внезапно настиг. – поведал он.

Саша вдруг поняла, что чувствовала это. Что в нем есть эта двойственность возрастная – кураж юности, но вдумчивость человека совсем уж сложившегося, многое успевшего понять. И даже не заметившего того. И как только они соседствуют рядом, такие крайности?

Размышляя и отмечая это, она поняла, что ответа не требуется. Ей нравилось, что не на все, что он говорит, ей нужно отвечать. Он глянул на неё с легким ожиданием.

– Впрочем, скорбеть… тож уже можно начинать. Тренировать сожаления, стенанья, и тоску. По несбывшимся тотальным разгулам.

– Зачем они вам?

– Так, для общего развития. – поддразнил он.

Саша взохнула. Ей нестерпимо хотелось сменить тему. А то мрачность совсем окутала её

– А это правда, что дома ты вырос не далеко от кладбища? – явила неожиданную осведомленность Саша.

– Кажется, кто-то меня вчера все-таки гуглил. – поддразнил он.

– Кажется, это взаимно)) – не осталась в долгу она.

Он с теплотой моргнул, нырнув в воспоминания.

– Дом детства – любимое мое место до сих пор.

– Ты даже не боялся привидений? – попыталась пошутить она.

– Я с ними дружил. – ухмыльнулся он.

И вдруг странным образом мрачность перестала действовать ей на нервы. Наверное, пострашней её – только яхты на Карибах.

Они попробовали свернуть в огороженную парковую зону, влекомые молчаливой таинственностью ночных заморозков и тусклых фонарей. Тени закоулков, затерянных во мраке кряжестых ветвей и покинутых качель с потушенными красками могли бы напугать её прежде, особенно после таких разговоров… но с ним почему-то было ничего не страшно. Почему-то она была уверена, что встреться на их пути какой-нибудь ужжжастик, призрак, Онннн – точно сможет с ним договориться…

И такой не заставил себя ждать…

– Э, влюбленные, куда собрались? Закрыто! – кинулся им навстречу хмурый сонный охранник, спеша исправить свою оплошность.

Оба вспрянули внезапным протестом, застигнутые врасплох: «Не разобрался даже!» – сердито заркнула в сторону препятствия Саша, обиженно сворачивая.

– Обзываются… – отзеркалил её спутник.

Потом было что-то про музыку. Она вдруг поняла, что он просто купается в этой теме – руки «запели». Порхали вокруг большими расписными птицами, вторя выразительному его голосу и неудержимо витиеватым речам. Даже в говоре его звучала мелодия.

Он много упоминал о прошлом, о друзьях, о своем пути. Она силилась разобраться в прозвищах-кликухах-погонялах неизвестных ей людей, которым вслед за именами прилетали краткие и емкие характеристики, биографические подробности и пара-тройка памятных красноречивых моментов, из разряда «нетленных». Она словно кино посмотрела – на столько все было «в красках». И в то же время поняла, как у него все по настоящему – каждое слово, каждое имя и переживание. Как он скучает по прошлой жизни, и как много тащит его назад, чего ему стоит оставаться там, где он находится сейчас, и двигаться вперед, за мечтой, уверяя себя, что это – не в противоположную сторону от близких и от себя прежнего.

Он так увлекся, вещая е о своем важном! Его нейтральность завораживала. Она смотрела эту повесть, словно оказалась единственным зрителем чего-то грандиозного, ощущая почтение и благоговение за этот момент.

В какие-то моменты, когда она совсем забывалась, он вдруг останавливал свой рассказ, и начинал изучать её пристально. Ни к чему не обязывающе, но проникновенно. Потом ухмылялся, ронял взгляд. И живописно пытался вспомнить, на чем остановился, снова что-то невидимое с себя стряхивая и отряхиваясь как дворовой пес. Ему очень шел снег, который обсыпал его «сахарной пудрой». И румянец, и парок изо рта. В дополнение к начинавшей пробиваться щетине.

Она даже почти забыла, что у него под курткой. И свитшотом. И майкой.

Хотя такое не забывается. На долго.

У него там… нарисованы птицы.

Впрочем, мужественность его говорила не только в этой нетленной «картинке». То же самое сквозило в его интонациях, в его передергивании танцевальными плечами, в болтливых кистях. В походке. Даже в манере смущаться, порой удивлявшей за шлейфом всего, что она уже за ним видела и знала.

– Ты не замерзла? – прилетало примерно каждые полчаса. И таких вопросов прозвучало уже штук шесть.

Нет, она не замерзла. Честно.

А ещё она припоминала об этом пригвоздившем всех недавно «завтра». И не была уверена, что готова проверять «на прочность» эту его брошенную бравадой фразу.

И собственные версии-теории на этот счет.

Но в какой то момент внутреннее ощущение времени пробило курантами для Золушки. При чем в них обоих.

– Который час? – Ты знаешь сколько времени? – прозвучало синхронно. И неотвратимость начала разматываться клубком:

– Почти полночь. Чтоб ты знала. Представляешь, мы бродим уже почти 4 часа.

– Ого. – вздохнула она, испуганная своей печалью. И пустилась в короткие поиски этого времени внутри себя. Или хоть какого-то.

– Кажется, пора греться. Пошли в машину? – предложил он, хотя не выглядел замерзшим.

И это ей пробило гонгом. Приговором.

По дороге они взяли кофе из автомата. Прошли мима кофетерия, подсвечивающего синие сумерки улицы желтым светом. Там внутри – его могли узнать. Он с извинением глянул на неё, и объяснять ничего не пришлось.

Машина была брошена на краю парковки, из неё открывался панорамный вид вниз за ограждением.

Но машина теперь казалась маленькой коробочкой, которая стесняет обоих.

У неё в голове роились мысли обезмаечные, ненайденные слова прощания и варианты разгадок про «завтра», догонявший постепенно в тепле озноб, и отчаянная неготовность ехать. Хоть куда-то. Особенно обратно. Она вжалась в пушистый светлый меховой капюшон своей пудрово-серой дубленки, отхлебнула последний глоток еще теплого кофе, и затаилась.

Он тоже притих. Подняв глаза, она вновь застала его за рассматриванием. Уличенный, он попробовал спрятаться от разоблачения,

но передумал. За весь вечер он ни разу не закидывал её комплиментами, не пускался в романтические наступления, не заявлял свои «виды» на нее, не вынуждал её отвечать какими-то номинальными предварительными отказами или согласиями, ничего не проверял и почти не провоцировал. Ограничился парочкой безобидных флирт-подколов, и потом обозначал симпатию – только так. Молча. Украдкой.

Но этого – хватало. И удерживало хрупкое равновесие её комфортного состояния. Её успокоенного напряжения.

Вот и теперь он смотрел. В этом изучающем взгляде не было просьбы. Или выжидания. Или вопроса. Было только признание. Ненавязчивое и легкое, как касание щеки. Или предложение прогуляться.

– Что это у тебя? – он бережно отцепил бордовый шарфик, зацепившийся за застежку сережки, – красивые.

Он коснулся тоненького металла с камешком, чуток промахнулся пальцами. Потянулся глянуть поближе. Потом её щека утонула в крупной загрубевшей глубокой ладони.

– Хочется тебя поцеловать. Можно?

Кто такое спрашивает??

Кажется, он не повелся на её попытки наглости! – мелькнуло в её голове, и её мир накрылся. Капюшоном.

Осознание «чужой!», ахтунг! смешалось со странным пропитывающим насквозь чувством безопасности и уюта, и вместо тревоги или сомнений принесло долю любопытства. Она не воспротивилась касаниям лиц. Успокоила совесть тем, что не успела. С ним было спокойно. Он казался теплым и неизведанным. Но в эти дебри её никто не тащил, и она осторожно, без излишней театральности, виданной в кино и книгах, ступала в неизвестность. И в отличие от своих прошлых отношений, не находила в происходящем неизбежности или фразы «так получилось». Тут скорее – «так получилА». Куда пошла, туда и пришла, и неечего переигрывать. Волнение обостряло чувства, но ум оставался ясен, и она была благодарна ему, этому парню, за то, что он сам сделал всё, чтоб не запудрить ей мозги, оставить ей это пространство. Она сама решила быть здесь. Она сама решила попробовать. Его.

И на вкус – тоже.

Ей не пришлось тянуться к нему, метаясь в агонии собственных незнакомых мыслей. Или допущений. Ей не пришлось ни отвечать, ни посылать зазывных сигналов. Но он точно распознал, что она приоткроет рот ему навстречу. И не воспротивится этому сближению. Какое дивное чувство, когда с человеком можно договориться – молча…