Наталья Бакирова – Остановка грачей по пути на юг (страница 7)
И тут увидел Киллера.
Киллер стоял у стойки с медовухой, принимал от продавца высокий пластиковый стакан с пенной шапкой. Он тоже заметил Михаила. Сдул пену, сделал глоток. Не спеша подошел.
– Ну что, архангел? Я слышал, у тебя работы уменьшилось?
Круглые черные глазки светились самодовольством.
У Михаила отяжелели руки и ноги – так бывает, когда долго плавал и вылезешь из воды. Видимо, и лицо изменилось, потому что Киллер, еще отхлебнув, отметил:
– Ну слава богу, допер.
Вокруг потемнело, воздух сгустился в мутную, стеклянистую массу.
– Почему… – Михаил усилием воли протолкнул воздух в легкие, – почему ты это делаешь?
Лицо Киллера лоснилось на солнце как масленый блин.
– Почему пиво пью?
Он опять глотнул из стакана и выбрался из толпы на дорожку, которая огибала Дворец культуры.
Михаил рванулся за ним.
За Дворцом простирался заснеженный парк. Посреди него в деревянной беседке собрались победители перчаток. Передавали по кругу бутыль с чем-то мутным, белесым.
– Моих мотивов, Миха, – дружелюбно сказал Киллер, – тебе не понять, не старайся. И вообще. Это же ты наш общий проект прикрыл. Теперь у тебя свои дела, у меня свои.
– Я вижу, тебе этих людей не жалко, – сдерживаясь, сказал Михаил.
– Естественный отбор, – пожал плечами Киллер.
– Но ведь у каждого есть кто-то близкий! Ты представляешь, каково это для матери – сына потерять? У тебя самого – мать есть?
Киллер с хрустом смял пустой стакан, бросил в урну. Лицо его теперь казалось белой, вырезанной из бумаги маской, в которой чернели, будто круглые дыры, глаза. Открылся рот – еще одна дыра. Ответ оттуда выпал тяжелый, как камень:
– Нет.
Поднялся внезапный грай – с деревьев взмыла воронья стая. Взмыла, запятнала небо черными кляксами.
– Что, не можешь меня переиграть, архангел? Ни хрена ты не можешь. Иди домой, халат стирай.
Все стало расплывчатым, мутным. Отчетливой была только эта рожа. Круглые глазки, шрам через нос.
Аптечка упала на снег. И сразу кто-то заорал из беседки:
– Мужики! Нашего Киллера убивают!
13. В кафе Дворца культуры
Михаил сидел за столиком у окна, черпал остывший суп. Ногу жгло. Пусть жжет, нормально. Края раны он обработал антисептиком, наложил тампон – бинтовать не стал, зафиксировал пластырем: крупные сосуды, к счастью, оказались не повреждены. Вот она и пригодилась, аптечка… Medice, cura te ipsum[2].
К столику подошел Птица. Присвистнул:
– Вроде час назад виделись… Ничего себе, жизнь тебя помотала за это время.
Михаил молча убрал аптечку со свободного стула.
Главное во время драки, он знал, – не упасть. Запинают, переломают ребра. И он не падал. Даже тогда не упал, когда что-то ударило в ногу. Как сквозь подушку, услышал: «Сука, сесть хочешь? Нож мне сюда, живо!» А потом почувствовал, что по бедру течет теплое, что намокла и прилипла к телу штанина.
На этом все и кончилось. Беседочные растворились в солнечном свете – поглотив их, черных, встрепанных, протрезвевших, солнце сделалось совсем уж невыносимо ярким, – а Киллер подобрал аптечку, и они вдвоем, с запасного хода пройдя во Дворец культуры, вошли в обширный туалет с зеркалом во всю стену.
Пока Михаил занимался раной, Киллер стоял у двери. «Ну что, жить будешь, архангел? Скажи спасибо, что этот дебилоид перо достал. А то присел бы ты у меня за нападение на сотрудника органов…»
Подошла официантка, полноватая девушка с густыми светлыми волосами.
– Так… Супчик такой же, как у моего друга, – сказал ей Птица. – Если даже его к жизни вернул, значит, реально крутой. Винегрет. И зеленый чай.
Проводив девушку взглядом, развалился на стуле.
– Ну что, как я слышал, лаборантам аж расходников не хватило. Ты ведь знаешь, кому за это спасибо сказать? – Он ухмыльнулся и слегка выпятил грудь. – Когда я пошел кровь сдавать, форумчане решили, что это опять флешмоб. Так что можешь оплатить мой скромный обед. Не откажусь. Хотя… с вашими-то зарплатами…
Михаил ел суп. Птица, конечно, вовремя. Только это напрасно все. Ну выявится еще нескольких заболевших, ну поставит он их на учет. А потом всех уведет Киллер.
– И ведь так страшно, оказывается! – Птица взъерошил свои и без того дыбом стоящие кудри. – Вот я вроде бы не в зоне риска… – Он похлопал по карману, процитировал: – «Соблазнов много, защита одна!» И все-таки переживал. Прямо переживал, представляешь! Но я не твой пациент, не надейся.
Скребнув ложкой, Михаил зачерпнул со дна остатки супа. Через неделю и ему кровь сдавать. Прислушался к себе: я-то совсем не переживаю, что ли? Да чего теперь-то переживать, почти четыре месяца прошло. Даже Лев Семенович повеселел…
Что ж. По крайней мере, работу я сохранил.
– Работа у тебя прикольная! – Птица отодвинулся от стола, чтоб не мешать вернувшейся официантке расставлять тарелки. – Скажи, а как ты вообще решил стать врачом? С детства?
Михаил молча придвинул к себе суп, стал хлебать. Ч-черт… горячий.
Он волок Лешку к берегу, волок, стараясь, чтоб тот не бился о камни. Острые, они больно впивались в ступни. И вот Лешка лежит на мелкой сырой гальке. Не шевелится. Шутит, может, разыгрывает меня? В ушах вода, и голоса слышатся смутно.
«Что ж он друга не откачал?»
«Да как он мог, дети ж совсем…»
«Купаться одни бегают – значит, не дети. Через пять минут еще можно спасти».
И непонятные слова: «прекардиальный удар».
Птица глядел, склонив голову. Потом сказал вежливо:
– Ты, Миша, можешь и дальше есть из моей тарелки.
От догорающего чучела Масленицы валил густой дым.
Торговцы сворачивали палатки.
Опустевшую площадь усеивали окурки, смятые бумажки, использованные пластиковые стаканы. Праздничный красный шар, оторвавшись от связки, полетел ввысь, но не долетел до неба, зацепился за провод, замер на привязи, маленький, одинокий – а потом забился, задергался под налетевшим ветром.
14. В месте покойне
Гена лежал в гробу в черном костюме и белой рубашке. Строгий, красивый: смерть как будто умыла его и ото всего отряхнула. Что ж ты жить таким не умел, каким сейчас в гробу лежишь… Михаил прижал к боку сумку-аптечку.
– Сыночка… Хороший мой, маленький… Как же так… Мы же и лечились с тобой…
Губы у Веры Сергеевны дрожат, и голос дрожит, а руки гладят мертвый лоб, щеки, волосы – как будто сами по себе. Руки – белые птицы.
По углам гроба горят, потрескивают тонкие свечи. В руках собравшихся тоже свечи, светло вокруг от их дрожащих огоньков. К стенам жмутся старушки. Всегда, всегда тут старушки, вечные привратницы в шерстяных платках. Привыкают к смерти, знают, что для них она. Для них сейчас пахнет ладаном и горячим воском. Но иногда что-то идет не так и тогда у смерти другой запах – летней пыли и нагретой травы. Убитая тропинка, листья подорожника… Блеск реки… Река ослепляла. А солнце – нет, солнце было всего лишь мутным соленым пятном, и горло драла злая вода-убийца.
Он волок Лешку, волок, шлепая по мелкой воде, и упал два раза, и уже все равно было, что Лешка чем-то там бьется, главное было – доволочь. И поздно было.
Ничего не было поздно! Прекардиальный удар! Искусственное дыхание!
«А ведь я, пожалуй, молился тогда, – понял Михаил. – Это ведь молитва была: лишь бы при мне больше не умирал никто… только бы при мне больше не умирал никто… Никто больше не умрет при мне. Я им не дам!»
Идиот. Стал бы учителем физкультуры, что ли, если хотел, чтобы при мне не умирал никто. А если уж в мед, как дебил, поперся, так стал бы патологоанатомом, что ли, если хотел, чтобы при мне не умирал никто…
Гулко наполняет воздух плавный баритон отца Игоря. Священник в чем-то белом и золотом, высокий убор покрывает голову, в стеклах очков огоньки стоят неподвижно. Странно: говорит он совсем другим голосом, не таким, которым сейчас поет. Лицо его не выражает скорби об ушедшем. Ничего оно не выражает, лицо это. Да и скорбят ли они, божьи люди? Ведь человек, по вере их, переходит в жизнь вечную, идеже несть ни горести, ни печали.
Гудел баритон, гудел, читал протяжно – или пел? – нет, читал все же.
…прости ему прегрешения вольные и невольные…
…схорони в месте злачне, в месте покойне…