Наталья Бакирова – Остановка грачей по пути на юг (страница 22)

Он допил чай, вытряхнул в рот набухшие в горячем и уже не сладкие ягоды и раскрыл свой гроссбух.

На чем я остановился? Натрий. Жидкий натрий, да… Говорят: вода дырочку найдет, так и натрий тоже – найдет обязательно. Тонн двадцать сожгли на испытательном стенде, пока нашли способ его тушить.

Георгий Борисович усмехнулся, вспомнив, как при первой протечке натрия пожарные, прибывшие по тревоге, бестолково тыркались, его ребятам только мешая: «Ну а воду-то, воду когда подавать?» Он им показал потом воду. Специально отвел на полигон, дал полюбоваться взрывами, раз уж у бедолаг в школе по химии двойка была.

Знаешь, Марк… Никто ведь на самом деле мне эту книгу не заказывал. Просто так пишу. Сам.

Он тяжело поднялся и, шаркая тапочками, сходил вымыть кружку. Потом подошел к стоявшему на полированной тумбочке телефону. Поднял трубку, подержал, послушал гудки. Опустил: занята ведь ты, наверное, дочка… Какой-нибудь симпозиум или у филинов брачный период.

Георгий Борисович до сих пор корил себя, что не поехал тогда провожать Татьяну в аэропорт: энергоблок выводили из ремонта. Не поехал, не обнял на прощанье, только мысли в голове крутились, мысли-шахидки, каждая со своим смертоносным зарядом. Первая: что ж ты внучку-то от меня увозишь, разве ж я смогу на Кунашире ее навестить?! И вторая: а чего ты ждал, старый хрыч? Каково семя, таково и племя.

Закололо сердце. С таблеткой под языком прилег на диван. Лежал, ждал, пока отпустит, а потом задремал незаметно.

Приснилось то самое поле. Шел по нему, едва волоча ноги, шел почему-то в тяжелом зимнем пальто и хороших ботинках. Земля раскисла, ноги вязли – с трудом вытягивал их и шел. Рядки позади простирались до самого горизонта. Выходило, что это он уже отшагал столько: и когда успел? Совсем близко был край поля с налысо облетевшим кустарником. По сухой вылинявшей траве бродили черные птицы. Пахло костром: где-то, видимо, жгли картофельную ботву. Георгий Борисович нес литровую банку. За каждой картошинкой приходилось нагибаться, выковыривать из земли, отчищать от липкой грязи, а воздух наполнял переливчатый звон.

Открыв глаза, он еще чувствовал в руке скользкую округлость литровки. С трудом сел, медленно сознавая, что звонит телефон. Нашарил у дивана тапочки и побрел к аппарату, который не умолкал – видимо, звонивший был терпелив и к тому же уверен, что Георгий Борисович в этот час может быть только дома.

– Пап, я тебе зачем мобильник покупала? Чтоб ты его отключал все время?

– Хм-гм… это батарейка села, наверное.

Разговаривая с дочерью, Георгий Борисович топтался у тумбочки и твердил про обузу, балласт, тяжкий груз; упомянул даже неизвестно откуда взявшийся оберемок. Что он значит, «оберемок» этот? Сроду я таких слов не произносил… Положив трубку, прошелся по квартире, безо всякой надобности открывая дверцы шкафов. Затем отправился в кухню, постоял у окна, заложив за спину крупные свои руки, скрывая сам от себя факт, что они дрожат. Потом вернулся в кабинет, к столу.

Работать надо. Посмотри, Марк, во что я превратился. Рассиропился как последний салабон… Она говорит: варенья твоего любимого наварю. Книгу, говорит, ты и у нас можешь писать, а я хоть за Лелишну буду спокойна: девка одними чипсами с кока-колой питается, котлеток бы ей твоих, котлеточек… Лельке-то тринадцать теперь. Пять лет ее не видел – а, нет, на похороны они приезжали… три, значит, года…

Работать не получалось. Подошел к книжному шкафу, потрогал тесный ряд корешков. А вот их я куда, к примеру? Льва Толстого двадцать два тома, ЖЗЛ вся практически. Кое-что, наверное, можно городской библиотеке отдать… Или школе, где Танюшка училась.

Он внезапно ощутил прилив энергии. Нажарю-ка я, точно, к обеду котлет! Где-то у меня были наморожены.

Повязался фартуком, который подарили его ребята на семидесятипятилетие – со значением подарочек, с вышивкой. Любят всякое выкамаривать. Молодые они, вот в чем дело… Молодость – это когда не нужно выбирать: на все время есть, на все сил хватает.

Он уже выложил котлеты на сковородку (влезли только две), когда телефон зазвонил снова.

– Да, Танюша? Что?

– Добрый день. Это Баскаков.

Георгий Борисович выпрямился и торопливо, комкая, стянул с себя фартук.

– Слушаю, Николай Васильевич.

Эх, поймал бы меня тогда кто, на картофельном-то поле, грязного, оборванного, в желудке свистит, сопли бахромой… Поймал бы, взял за пуговицу, сказал: ты, пацан, не на какую-нибудь валенко-валяльную фабрику пойдешь – будешь эксплуатировать лучший в мире реактор на быстрых нейтронах!

Георгий Борисович желал страстно, чтоб и сейчас его кто-нибудь взял за пуговицу и рассказал, что нового появится в энергетике через двадцать лет. Термоядерный синтез? Что-то еще, совсем непредставимое, как для Суворова расщепление атомного ядра?

Оставив котлеты шипеть и трещать на сковородке, достал из папки ту проклятую газетную вырезку, расправил на столе. Бумага на сгибах потерлась, но фамилии, которые лишились по этой причине букв, он мог назвать и так.

Девчонки из химцеха тогда сразу поехали в Москву. Всех, кто лечился в шестой клинической больнице, срочно выписали, а новые пациенты поначалу ничем не отличались от прежних: так же лежали под капельницами, так же шутили со своими сиделками. К одному, двадцатипятилетнему парню, приходила беременная жена. Да, поначалу не отличались… Только лица становились все темнее, через кожу на руках сочилась кровь. Потом начали уходить. «От сердечной недостаточности», – сообщалось официально.

Георгий Борисович потер грудь. Восемнадцать человек умерло на руках у наших девчонок. Их, пациентов шестой клинической, хоронили, как хоронят ядерные отходы: под слоем бетона.

Нельзя было допустить, чтоб дело тоже погибло! А оно едва не погибло. Чернобыль подорвал доверие к отрасли. Строительство замораживалось, проекты закрывались – и какие проекты: завод МОКС-топлива! плавучая АЭС! Главное же – институты сокращали подготовку людей. Столько лет потом на станцию не принимали новых сотрудников, а прежние старели, уходили на пенсию… Вот так и вышло, что нет сейчас у них никого, кто знал бы на опыте, что такое пуск энергоблока – куда смотреть, что контролировать при монтаже оборудования. Вот и звонит Николай мой Васильевич: «Рабочий день не больше четырех часов, ежедневный врачебный осмотр…» Интересно, он только мне позвонил лично или всем остальным тоже? Наверное, всем. Да и кому там звонить-то? Косаргин, говорят, пьет. Суклета без ноги на своих северах остался, Макарихин умер месяц назад… А к Татьяне я поеду. Обязательно поеду, годика через три, когда блок пустим. Хм-гм… Ну, все равно. Она поймет. Знаю, что поймет: каково семя – таково и племя.

Пойти померить костюм. Сидит ли? Должен сидеть.

Сад

Вера драила сковороду. Опять у Галки картошка пригорела. Да уж приготовила бы как-то по-другому, что ли, Дунька с мыльного завода! В мундире или пюре.

Тоня, составив на поднос тарелки и кружки, взяла его, чтоб унести в комнату.

– Дверь придержи, Вер… – И вдруг остановилась, быстро поставила поднос обратно. Тарелки брякнули. – Ой! Тебя же Спасский ждет! Все, оставь тут, я сама домою! Все-все, собирайся! Да брось ты эту сковородку уже… Платье в шифоньере висит – беги, беги, автобус пропустишь!

Накануне, узнав, что у Веры нет ни одного платья, Тоня заставила ее примерить свое и два Галкиных: «Ну? Картинка! К Спасскому в синем пойдешь».

– Я вообще не понимаю, почему я должна к нему идти! – Вера отвела со лба челку мокрой рукой. – Я же не на станцию работать устраиваюсь.

– Он всегда лично принимает, если должность важная.

«Важная должность»… Вера почувствовала, что польщена. И тут же рассердилась на себя за это чувство.

Про Спасского ей тут все уши прожужжали. «Да он… да ты знаешь! Он по дороге на работу всегда магазины объезжает: проводит носовым платком по прилавку – у него такой платок белый есть, – и не дай бог пыль!», «Одному инженеру жилье не давали долго, так он с утра зашел к Спасскому, пожаловался – и что ты думаешь? Вечером вернулся уже в свою квартиру! Пока был на работе, ему и вещи перевезли, и жену с детьми!», «Да козел этот ваш Спасский, козел! Барин проклятый. Муж со станции уволился: сколько можно, возвращается то в восемь, то в девять, нормальные люди в шесть часов дома уже! Так теперь никуда не берут – ни в монтажное управление, ни в Уралэнергоремонт. Этот гад всем позвонил! У него кругом связи. Даже в министерстве».

Отбившись от Тоньки с ее платьем, Вера завела ижик (Сашка говорил «ижак», но это ей не нравилось), рванула с места и понеслась туда, где в трех километрах от поселка маячили полосатые трубы атомной станции.

У проходной рос большой куст сирени, весь в коричневых метелках созревших плодов. Рядом с ним стояли и разговаривали двое: парень в военной форме и мужчина в пиджаке, с папкой в руках – вылитый бухгалтер. Оба, конечно, уставились на примчавшуюся Веру во все глаза, но, когда она заглушила мотор, сразу отвернулись. Не слезая с мотоцикла, она сняла шлем, тряхнула головой, чтоб расправились слежавшиеся волосы. В это время «бухгалтер» спрашивал военного:

– Это правда, что у вас все мужики в свинцовых трусах ходят?

Тот вытаращился:

– А ты что – без них, что ли? – И Вере подмигнул.