Наталья Алферова – Авдотья, дочь купеческая (страница 15)
Старый сторож встретил выпускниц со всем почтением, а не обычным: «А ну, куды? Слезь с забора! Ты барышня, а не обезьян какой!» Он же подсказал, что Николай Николаевич в учебных классах, разбирает закупленные приборы, «мамзель» — так сторож называл мадемуазель Бонне — с ученицами в оранжерее, а начальница в департамент отправилась по делам.
Дуня с Глашей переглянулись, стало ясно, кто остался вторым преподавателем на время каникул, отвечающим за оставшихся в общежитии учениц. Если дамы, остающиеся следить за подопечными менялись, соблюдая установленную начальницей очерёдность, то Николай Николаевич проживал в преподавательском доме постоянно. Поговаривали, что ещё в юности он вопреки воле отца решил стать учителем, и семья отреклась от него. Отсутствие жены у преподавателя породило среди романтичных барышень массу слухов о его неразделённой трагической любви. Предметом этой любви назывались то неизвестная крепостная актриса, то великая княжна Екатерина, та самая, к которой безуспешно сватался Наполеон. Благодаря этим слухам ученицы прониклись сочувствием к любимому учителю и старались о нём заботиться. Во всяком случае, на его занятиях не шалили и мелких пакостей не подстраивали.
Учебный корпус встретил бывших учениц непривычной пустотой и тишиной. Дуня с Глашей поднялись на второй этаж и направились в конец коридора. Именно там находились кабинеты для занятий практической магией.
Николай Николаевич, перекладывавший в шкаф амулеты из стоящей на стуле коробки, всплеснул руками и воскликнул:
— Ох, какие пташки решили навестить родные пенаты! Проходите, голубушки. Дуня, прими ещё раз поздравления с законным браком! Глаша, прекрасно выглядишь!
Николай Николаевич позволял себе подобную фамильярность лишь в отношении двух любимых учениц, и то в отсутствие посторонних. Они втроём присели за дальний стол, прозванный «галеркой», и принялись обмениваться новостями. Расспросив Дуню с Глашей о свадьбе и выслушав кучу комплиментов своей монографии, Николай Николаевич поделился радостью.
— Мне удалось закупить амулеты новейших разработок на магико-технической выставке! — воскликнул он. — Сейчас покажу несколько, это невероятные вещицы!
Николай Николаевич легко вскочил с места и направился к шкафу, доставая оттуда только что заботливо уложенные амулеты. Но продемонстрировать не успел. В кабинет, стуча каблучками, влетела мадемуазель Бонне. Дуню с Глашей, сидевших на галерке, она не заметила, двинулась к Николаю Николаевичу, заговорив с порога:
— Мсье Николя! Это просто невозможно! Наши безобразницы снова приморозили дверь к косяку. Ну никакой оригинальности, никакого полёта фантазии. Вот Долли и Глафира никогда не повторялись!
— Голубушка, обернитесь, — посоветовал Николай Николаевич, в чьих глазах прыгали смешинки.
Мадемуазель Бонне обернулась и замерла. Глаза француженки округлились, а брови поднялись вверх.
— Пардон муа, — произнесла она потрясённо.
—Ну что вы, мадемуазель Бонне, не стоит извиняться, нам лестно, что вы нас так высоко оценили, — сказала Дуня и они вместе с Глашей подбежали, чтобы обнять преподавательницу.
После приветствий, объятий и поздравлений, растроганный Николай Николаевич произнёс:
— Голубушки, нашу встречу стоит отпраздновать. У меня тут завалялась бутылочка Мадеры. Успел, знаете ли, закупить полдюжины до запрета импорта иноземных вин.
Он подошёл к шкафчику, расположенному за его столом и запертому на замок, достал ключ из кармана сюртука и отпер дверцу. Донеслось его растерянное бормотание:
— Да где же она? Точно помню, что была. Неужели склероз? А нет, вот записка. — Николай Николаевич вернулся с листком в руках. — Девочки извиняются, они забрали вино, потому что заботятся о моём здоровье. Пишут, что пить спиртное вредно. Кстати, пишут по-французски. Что скажете?
Он протянул записку мадемуазель Бонне. Та, пробежав текст глазами, воскликнула:
— Безобразие! Просто безобразие! На три предложения четыре ошибки в написании и две в склонении! — Посмотрев на изумлённого Николая Николаевича, она добавила: — В целом девочки правы, мсье Николя. В последнее время вы чересчур увлеклись горячительными напитками. Чересчур.
— Не всё так гладко в датском королевстве, — процитировал Николай Николаевич и добавил: — Тут целый заговор на мою седую голову. Что же, раз не получилось угостить наших прелестных гостий Мадерой, остаётся надеяться, что сегодня кухарка не подведёт. Не разделите ли с нами трапезу, сударыни?
Дуня с Глашей согласились остаться на обед. Они прекрасно провели время, не только пообедали в столовой, но и пообщались с ученицами, коротавшими здесь каникулы, и в комнату зашли, как и думали, уже обжитую новыми жилицами. Покидали они свою Альма-матер в настроении радостном и приподнятом. Точно в таком настроении пребывали Николай Николаевич, мадемуазель Бонне, даже сторож с кухаркой, чью стряпню Дуня с Глашей искренне похвалили.
Для учениц, а на лето осталось двенадцать девочек и девушек разных возрастов, визит выпускниц и вовсе произвёл фурор. Во-первых, в институте младшие традиционно выбирали для обожания-подражания кого-то из старших, и у Дуни с Глашей имелось множество почитательниц. Во-вторых, они никогда не относились к этим почитательницам высокомерно. В-третьих, девочек окрылял сам факт, что одна из выпускниц смогла настолько повысить статус в обществе от внучки крепостной и дочки купца до графини. Это дарило надежду, что и им когда-нибудь улыбнётся удача, будь то удачный брак или учёба в столичных университетах и научная карьера в дальнейшем.
Ходили слухи, что вскоре в высшие учебные заведения столицы, в том числе и на магические отделения, начнут принимать женщин.
Взбудораженные ученицы после отбоя потихоньку собрались в одной из комнат и принялись обсуждать Дунино замужество. Одна из них утверждала, что Дунин папенька был против, и жених похитил невесту, умчав на быстром коне. И что их тайно венчал сельский священник, сжалившийся над несчастными влюблёнными. Она рассказывала так, словно видела всё своими глазами.
— Опять ты фантазируешь, Китти, — строго сказала её подруга, поднесла к глазам пенсне, оглядела остальных и изрекла: — Я, скорее, поверю, что Авдотья Михайловна своего жениха выкрала.
Дружный девичий смех привёл к тому, что появилась дежурная воспитательница и разогнала нарушительниц дисциплины по комнатам.
Глава четырнадцатая. Имение Лыково-Покровское
Выехали из Москвы двумя экипажами: в карете — молодые и Глаша, в коляске — горничные и багаж. Тому, что маменька Платонова с сестрицами вместе со всеми в имение не едут, радовались больше остальных горничные Нюра и Тася. Успели натерпеться за первую поездку, что даже лишний рублик к жалованию не в радость был.
Стоило миновать последние сторожевые будки, стоявшие на окраине города, как словно в другой край попали. Не было той витавшей в воздухе тревожности, что охватила Санкт-Петербург, Москву и даже Ярославль. Кругом царили тишь да гладь, да Божья благодать.
Погода вновь удачная выпала: солнечно, но не жарко. Прекрасное время — конец весны, всё расцвело, распустилось, птички, опять же щебечут. Платон даже разнежился, откинувшись на мягкую спинку сиденья и подставляя щёку солнечным лучам, пробивающимся сквозь неплотно задёрнутые шторки окна кареты.
Однако находился он в таком состоянии не долго.
— Платоша, свет мой, покуда едем, расскажи мне об имении. Введи, как любит папенька говаривать, в курс дела, — попросила Дуня.
Платон выпрямился и уставился на Дуню в недоумении.
— Да что рассказывать-то, сама увидишь, душенька. Имение как имение, в два этажа, с колоннами, по проекту знаменитого архитектора. Какого не помню, маменька лучше знает. Парк есть, пруд, около него ротонда. Конюшни, правда старые, а псарня и вовсе под сарай дворней используется. Папенька ещё года за два до кончины всех легавых продал. Дуня, может, прикупим несколько щенков, и ружьё новое. Я охотиться люблю, — попросил Платон, глядя на Дуню с надеждой.
— Отчего не прикупить? Обязательно прикупим, когда имение, с полями, садом плодовым, мельницей доход начнёт приносить, — ответила Дуня и, не заметив, как вытягивается лицо Платона, продолжила: — Как я поняла, к имению ещё прилагается пара деревень с крепостными.
— Деревня одна, Покровка, там чуть больше сотни душ, — уточнил Платон.
— А вторая куда делась? — спросила Дуня.
Платон пожал плечами и ответил:
— Маменька в том году Алексеевку со всеми крестьянами, там больше двухсот душ числилось, соседу продала, Савве Дормидонтовичу. Он из нетитулованных дворян. За тысячу рубликов взял деревню, но он половину наличностью отдал, на вторую вексель выписал, обещался через год по нему заплатить.
— Почему так дёшево отдали? — спросила Дуня, сощурив глаза.
— Да не знаю я, душенька, — ответил Платон, беззаботно улыбаясь, — всеми хозяйственными делами папенька заправлял, а после маменька с тётушками. Маменька сказала, от той Алексеевки мы лишь убыток имели.
Дуня, не найдя, как поприличнее озвучить свои мысли, отвернулась к Глаше. Мало того, что продешевили, облапошил сосед вдову, так ещё и должок выцарапывать придётся. Цены на крепостных Дуня примерно знала, хоть в последнее время, согласно императорскому указу, было запрещено печатать объявления о продаже людей, но сама продажа никуда не делась. Многими в обществе торговля живыми душами осуждалась. Михайла Петрович, как и его братья, крепостных принципиально не имели, их слуги и работники за жалование трудились.