Наталия Журавликова – Присвоенная ночь. Невинная для герцога (страница 8)

Решительно поднялась и заявила, глядя мужу в глаза:

— Ты пьян, Мартин. Надевай штаны и ложись спать. Надеюсь, после пробуждения ты поймешь свою неправоту.

3.2

Я казалась себе смелой и решительной. Даже ногой топнула, как настоящая недовольная жена.

Но Мартин не настроен был мне подчиняться.

— Ах, ты! — взревел он и отвесил мне такую пощечину, что я отлетела назад и ударилась затылком об стену, сползла по ней на пол.

Точно ли это мой муж? Как из милого парня он превратился в такое чудовище?

— Мерзавка! Покувыркалась с герцогом, и теперь смеешь мужу своему указывать! Да кто ты такая? Мы с маменькой подобрали тебя из жалости! Не желаешь обслуживать меня как подобает — катись отсюда, будешь спать в сарае, покуда не образумишься!

Шатаясь, Мартин добрел до двери и открыл ее пинком. А потом указал пальцем на проем и заорал, что есть силы, так что лицо побагровело, оттеняя волосы:

— Вон! Или я спущу тебя с лестницы!

Я не заставила себя просить повторно. Понимала, что Мартин не осознает сейчас происходящее. А бутылки, что валялись в углах комнаты, источая кислую вонь, показывали, насколько плачевно его состояние.

Вот проспится и будет сожалеть о своем поведении… если, конечно, вспомнит, что он натворил.

Поспешно спустившись по лестнице под вопли мужа, я вновь столкнулась с Орелией Палестри.

— Что, выгнал тебя мой сыночек? — спросила она, ухмыляясь.

— Мааам! — пьяно и капризно протянул сверху Мартин. — У меня голова болит. А эта стерва отказалась меня утешить! Я велел ей спать в сарае!

— Какой ты у меня добросердечный, Марти, — всплеснула пухлыми руками Орелия, — а ведь мог бы просто на улицу выгнать или на цепь собачью посадить, пожалел. Цени, девка, золото, а не муж тебе достался! Другой бы после твоих выкрутасов места живого не оставил!

Хлопнув в ладоши, Орелия подозвала слугу. Щуплого, обросшего бородой мужичонку.

— Рафти, отведи мою невестку в сарай, где садовые инструменты. Сегодня ее место там.

— Слушаюсь, хозяйка! — Рафти с любопытством на меня уставился, и я заметила, что один глаз у него косит.

— Спать будешь на кушетке, даже белье тебе постельное дадим. И еще, Рафти, пусть ей туда харчей принесут каких-нибудь.

— Эрми Орелия, да за что мне это все? — с отчаянием воскликнула я. — Ведь я сделала все, чего вы от меня требовали!

Свекровь вздохнула.

— Ты уж не взыщи, Арлин, — сказала она и скорбно поджала губы, — я и сама не знала, каким ударом для Марти станет твоя измена. Сложно ему тебя такой принять, и я его понимаю. Какой мужчина вот так сразу смирится с тем, что его жена всю первую брачную ночь ублажает кого-то другого? Да еще поди сравнивать потом станет.

Рафти покашлял в кулак, показывая, что он все еще здесь.

— Иди, хватит мне прекословить! — прикрикнула Орелия. — Моему сыну нужно время, чтобы простить тебя. И если ты не будешь дурой, это произойдет уже скоро!

Поняв, что спорить бесполезно, я поплелась за Рафти.

Мы со слугой вышли из дома. Садовник, бывший во дворе, смотрел на меня с любопытством, а горничная, что хихикала и мяла в руках скромный букетик, раскрыла рот, поняв, куда Рафти меня повел.

Увы, этот высокомерный, самодовольный герцог Коллин оказался прав. Меня подвергли позору за мою же покорность!

И я даже не могу сказать Палестри, как они ошибаются. Магический договор с Максвеллом не дает мне признаться в том, что я чиста перед мужем.

Как же я сейчас ненавидела этого нахального аристократа! Он разрушил мою семейную жизнь еще до того, как она началась.

Если он все равно не собирался использовать право первой ночи, зачем этот дурацкий спор?

Как же мне хотелось объясниться с Мартином, успокоить его, сказать, что у меня не было близости с другим. И тогда он перестанет сходить с ума.

— Пришли, — пробурчал Рафти, открывая дверь сарая. Что ж, здание оказалось добротное, хоть в стенах и были как попало затыканные щели. Но внутри порядок, садовые принадлежности расставлены вдоль стен. Только запах удобрений и прелой травы ударил в ноздри сразу же, как я вошла.

Единственное подслеповатое окошко едва пропускает свет.

Узкая короткая кушетка выглядела жесткой.

— Вы тут обживайтесь, я скажу своей бабе, Ириде, принести еды, тряпья, какого хозяйка даст и белья постельного. Да еще мыло и чан с водой. Фонарь вот тут, на полу.

Я рассеянно кивнула.

Рафти вышел, а я опустилась на кушетку, чувствуя, как ноет ушибленный затылок.

Но душа моя болела куда больше.

Все надежды рассыпались в прах. Я была униженной и опозоренной.

И поняла, что как бы ни хотелось мне думать о Мартине хорошо и оправдать его, он меня предал.

Осознав это, наконец, я зарыдала.

3.3

Ирида, жена слуги Рафти, прибыла довольно скоро. В руках у нее была стопка выглаженного белья, а на лице плохо скрываемое злорадство.

Ей-то я что сделала?

— Вот вам платьишко попроще, — сказала она деловито, раскладывая принесенные вещи, — а то вы на свое богатое быстро тут соломы нацепляете и затяжек наделаете… эрми Палестри.

Что ж, она права. Тонкий шелк в сараюшке неуместен.

— А это вот постельное. Вам помочь, или сами справитесь?

Прикусив нижнюю губу, она оглядела мое убогое ложе.

— Справлюсь, спасибо, Ирида.

— Еду сейчас вам тоже принесу. Голодом вас не велели морить. И дверь открытую сказали оставить.

— А больше ничего не передали мне? — не вытерпела я.

— Хозяйка сказала: как глупить перестанете, можете в дом всегда вернуться и примириться с супругом, — доложила Ирида, сверкнув глазами.

Кажется, в этом доме все против меня. Уж очень довольной выглядела эта служанка.

Я внимательно присмотрелась к ней. Молодая, года на три меня старше. Чернявая, смуглая, с карими глазами и пухлыми, чуть вывернутыми губами. В лице ее сочетаются простота, свойственная не знатному люду, и очарование молодости. Черты грубоватые, словно наспех вылепленные, но общее впечатление приятное. Щеки разве что излишне полные, но зато ямочки на них задорные. И фигура неплохая, хоть и талия немного поплыла, да ноги коротковаты.

О чем мечтает такая женщина ночами, закрывая глаза после трудового дня, наполненного хозяйственными заботами?

Да и есть ли у нее время на мечты? Может, ее сразу накрывает усталостью.

Я невесело усмехнулась, когда Ирида вышла. Вот мне уже и заняться нечем, кроме как разглядывать служанок в доме свекрови.

Обед мне принесли в грубой глиняной посуде с щербинами и отколотыми краями. В супе, которым, должно быть, кормят и слуг, уныло перестукивались две голые кости. Зато овощей было вдоволь и навар приличный.

Кроме похлебки была отваренная перловка и к ней куриное отварное крылышко. А настоящим лакомством стал щедрый ломоть хлеба. Свежего, с хрустящей корочкой и еще теплой ароматной мякотью.

От запаха у меня слюнки потекли и я поняла, насколько голодна, не смотря на все мои переживания. В доме наместника мне предлагали угощения, но тогда кусок в горло не лез.

Для еды Рафти приспособил хилый дощатый столик, на котором до этого лежали испачканные землей перчатки садовника. Пробурчал, чтоб я ложкой не шибко колотила, а то все развалится, и ушел.

Ирида поставила передо мной кувшин молока и стакан.

— Вот и вся трапеза, простите, эрми, что так скромненько. Но с голодухи не надуетесь. Хозяйка велела передать, что на ночь можете изнутри закрыться на засов. И садовнику, пока вы тут проживаете, сюда запретили ходить. Мой муж перенесет пока что необходимую утварь в овин.

Она ушла, покачивая бедрами, а я принялась за обед, размышляя, что имела в виду свекровь под словами “вернуться в дом и примириться с супругом”.