Наталия Терентьева – Училка (страница 3)

Тогда куда? Я хочу делать что-то реальное. Я хочу быть в коллективе. Я хочу быть не очень далеко от дома, потому что – Никитос. И потому что Настька. Если я буду уезжать в семь сорок утра, а приезжать в семь сорок вечера (работа с девяти до шести плюс средняя дорога по нашему городу), то Никитос совсем слетит с катушек. Перестанет учиться, пойдет во двор драться и пить энерготоник, закусывая серыми солеными тряпочками под названием «сушеные кальмары», с непременным просмотром порнороликов в телефоне. Настька же прильнет окончательно к Игоряше, может, и уйдет к нему, что меня совершенно не устраивает, потому что я ее люблю чуть меньше Никитоса, но люблю очень. И отдавать мягкотелому Игоряше для неправильного однополого воспитания не собираюсь.

Сейчас он приходит в субботу и под моим присмотром воспитывает, сколько хочет. Например, если он настойчиво объясняет, что обидчика накажет и простит Бог, но при этом Бога нет – есть теория Дарвина, а Настька смотрит на него доверчивыми глазами, и в голове у нее при этом образуется на моих глазах такая же хлюпающая, чавкающая сопливо-интеллигентская болотная трясина, за которую, в частности, я не люблю Игоряшу, тогда я решительно вмешиваюсь. И на правах главной (в нашей странной семье, ясно, – матриархат) объясняю, что Бог есть, но пока у Бога дойдут руки до оглоеда, который разорвал Настькин дневник и написал на нем большими матерными буквами нечто ужасно-нечленораздельное, может пройти слишком много времени. А мы живем сейчас и здесь. И здесь нужно бороться за свое место под солнцем. По трупам идти не нужно, но и щеки для битья девятилетним матерщинникам подставлять тоже не стоит. Так же как и Никитосу – мягко, интеллигентно внушать, что зубы нужно чистить так, чтобы вчерашняя рыба, тушенная с чесноком, сегодня не отпугивала от него девочек в классе, и что штаны каждый раз после туалета нужно застегивать, – бесполезно. Грубый хамоватый Никитос, возможно, когда-нибудь и превратится в того самого мачо, которого я так и не встретила. Но если его не останавливать, решительно и жестко, он может вырасти не в мачо, а в полного урода, который будет ходить в спущенных штанах, разговаривать матом, курить мне в лицо и обижать девочек. Никитос слышит только строгий холодный голос. Реагирует на небо´льные подзатыльники. Чувствует жесткую логику и ей подчиняется. Восхищается остроумными шутками и от них тает, розовеет, лезет целоваться, неловко, сбивая меня с ног. Маленький девятилетний Никитос обладает удивительной энергией и силой. И ему должны противостоять не меньшая позитивная энергия и разумная сила.

Так, значит, работа должна быть рядом с домом. Вариантов не очень много. Рядом у меня окружное телевидение и известная радиоволна. Но я даже пытаться туда не буду. И не потому, что не попаду. Не попаду – это одно. Место скромного редактора может и оказаться свободным. Одни девочки уходят в декрет, другие иногда хотят на пенсию. Я вдруг поняла – там работа будет очень похожа на то, что я делаю сейчас. А я хочу чего-то яркого, сложного, может быть, нервного. Я хочу быть немножко главной, очень нужной, в чем-то незаменимой. И я хочу отдыхать хотя бы два месяца – опять же для того, чтобы Настька оставалась моей и чтобы Никитос рос нормальным, без эксцессов и перекосов. И мне нужно быть дома во второй половине дня.

Круг поисков сузился. Дом культуры и… школа. В Доме культуры я несколько месяцев как-то работала, мне не понравилось. Одни прохлаждаются, пьют чай с утра до вечера. Другие – преподаватели, у которых кружки´, – полновластные хозяева в своей епархии. Со всеми вытекающими. Власть над детьми, над родителями, особенно в хореографических коллективах, над старичками, трогательно пытающимися заполнить свой досуг песнями, шашками, веселым общением. Я лично прохлаждалась, думала о смысле, которого нет, о вечности, которая слишком близко – это в двадцать-то три года… Пила чай, болтала, болтала, смотрела в окно – на быстро облетающие листья, на первый снег, на бесконечный снег, на черный мартовский снег… Нет, в Дом культуры не пойду. Тогда что? Школа?

Когда я училась в Университете, самым страшным прогнозом для неуспевающих студентов было: «В школу пойдешь! Больше тебе ничего не светит!» И мы, будущие филологи, они же преподаватели русского и литературы, меньше всего видели себя учителями в школе. Занятие бездарное, неблагодарное, даже унизительное – так казалось мне по молодости. А сейчас? Как мне кажется сейчас? Сейчас меня, оказывается, не так уж и пугает школа. И это лучше, чем Дом культуры. Там – в моем случае – литературный кружок. Что-то необязательное. Ребенок пришел – не пришел, сильно для него ничего не изменится. Особенно не подуришь и не повластвуешь над маленькими наивно-тщеславными душами. Да я и, разумеется, не хочу.

Решено. Я иду работать в школу.

– С ума сошла! – сказал Андрюшка. – Ты – и школа? А впрочем, попробуй.

Мой брат всегда понимает меня, чтобы я ни делала. Ведь даже с Игоряшей мою позицию он понял.

– Убежишь через полгода.

– Не убегу.

– Тогда через два месяца. – Он поцеловал меня в макушку. – Дерзай. Ты засиделась дома. Купи себе два костюмчика или три. Деньги есть?

– Есть. И это не главное – я имею в виду костюмчики и платьишки.

– Ты удивительная девушка, Нюська. Женщины обычно сначала думают, в чем пойти, а потом уже куда.

– У тебя превратное представление о женщинах, Андрюша. Женщины бывают разные.

– Ага, зеленые и красные, – засмеялся Андрюшка. – Тебя уже взяли на работу?

– Нет еще. Но возьмут.

– Нюсенька, я боюсь за твои нервы, – простонал Игоряша, узнав о моем решении, шагнул ко мне, потеряв тапок, и попытался приобнять меня.

– И правильно, бойся, – убрала я его руку со своей талии. – Игоряша… Мы сейчас о деле разговариваем.

Все равно он не понимает, как подойти, чтобы даже нелюбимый мужчина на время стал мил.

– Я буду тебе помогать, морально, – робко улыбнулся нелюбимый мужчина и почесал руки. – Вот всегда ты так, отпихиваешь меня. А если я найду другую?

– Игоряша, я этого не переживу, ты же знаешь. Даже не пытайся.

– Хорошо! – Игоряша радостно посмотрел на меня, ища в моем лице капли симпатии.

Я скорчила ему рожу.

– Нюсечка, ты такая красавица…

Я махнула рукой. Бесполезно! От любви вылечивает… не знаю что. В Игоряшином случае, наверно, могила. Но пусть живет. Моим детям нужен живой отец, а не воспоминание.

Игоряша тем временем гладил меня по руке и смотрел с нежностью и тревогой:

– А что, ты теперь будешь финансово от меня совершенно независима? Ты для этого в школу идешь?

– Ну вроде того. И посмотрим, как там с физруками, может, кто и сгодится на что.

От моего грубого армейского юмора Игоряша раскраснелся и тут же прижал к себе Настьку, которая слушала весь разговор, делая вид, что именно сейчас ей нужно искать рядом с нами какой-то куклин сапожок.

– Мама хочет нас бросить, понимаешь, Настёныш!

– Ребенку хрень не говори. – Я поправила Настьке заколку. – Иди, спроси у Никитоса, сделал ли он математику, если нет – проверь и помоги. Хорошо?

– Хорошо, – кивнула Настька, глядя на Игоряшу. – Я сама ничего не поняла там…

– Вот вместе и разберитесь!

Мне показалось или нет, что Игоряша с Настькой моргнули друг другу, как старые добрые друзья? Вот только хорошо это или плохо? Хорошо.

– Я иду в школу, чтобы реализовать себя.

– Книжек тебе не хватает? Ты себя разве не реализуешь в книжках?

– Лишь отчасти. И денег мало. Так тоже будет мало, но стабильно. Еще мне будут носить конфеты, растворимый кофе, чай, а если очень повезет, то постельное белье, карточки в «Л’Этуаль» и подарки из «Икеи». Да, и у меня будет много цветов на Восьмое марта. А не только твои бордовые розы и белые хризантемы. Которые пахнут ничем. Пустотой. За которой ничего нет. Ненавижу их.

– Ладно, – вздохнул Игоряша. – Я понял. Я знал, что наступит этот момент.

– Радуйся, что школа. Я буду рядом. И там мужчин почти нет.

– Да? А в какую школу ты пойдешь?

– Не знаю пока. Где мужчин побольше. Физруков, военруков…

– Военруков сейчас ведь нет, кажется…

– Тогда физиков. Зря ты из школы ушел, Игоряша. Был бы у тебя сейчас шанс.

– А так нет?

– А так – нет.

Игоряша, как обычно, совершенно не воспринимал моего юмора. Он расстроился. Но зато юмор хорошо воспринимал неожиданно нарисовавшийся Никитос.

– Мама в мою школу пойдет! – сказал он и хлопнул сидевшего Игоряшу по плечу. – Не переживай! Я за ней присмотрю, в случае чего! У нее есть защитник, понял?

Я пихнула зарвавшегося Никитоса, но он в запале даже не заметил моего пинка.

– Начищу репу физруку, если он будет к ней приставать!

– Видишь, что дети за тобой повторяют! – грустно сказал Игоряша и опять сгреб Настьку, примостившуюся к нему.

– Я – учитель русской словесности по диплому, дети за мной повторяют хотя бы на хорошем русском языке. Даже если мысли так себе. «Начистить репу» – древний фразеологизм, словарь Даля, том третий, страница 331.

– Правда? – восхищенно спросил Игоряша.

– Конечно, нет, – засмеялась я. – Так, всё, диспут окончен. Народ далее безмолвствует.

– Мам, – посерьезнел Никитос и взял меня за руку. – Ты что, правда, к нам в школу пойдешь работать? Кем? Главной учительницей?

– Завхозом. Или дворником, успокойся.