Наталия Смирнова – Бывшие. Я починю себя сама (страница 2)

— Валя, милая! Здравствуй! Что ты такая бледная? — спросила соседка по моей площадке тётя Люся и попыталась меня остановить.

Я промолчала и прошла мимо, не повернув головы. Слышала, как та на мгновение замолчала, а потом её вздох полетел мне вслед — густой, сочувственный и одновременно полный любопытства. Потом другой голос, мужской.

— Видала? Совсем не здоровается. Зазналась, что ли?

— Да что ты, Петрович, — тут же вступилась тётя Люся, снизив голос до шёпота, который я всё равно слышала. — Говорят, от неё Евгений Иванович ушёл к молодой, да и дочка с ним. Должно быть, холодная она очень, хозяйственная да ответственная, а женского-то, сердечного… Ну, ты понял.

Их слова висели в воздухе, как ядовитый туман. «Холодная». Вот оно. Диагноз. Мне стало физически плохо. Я, которая грела этот дом двадцать пять лет, кормила, утешала, ждала, терпела гарнизоны и одиночество, — я холодная. Потому что не кричала? Потому что не устраивала сцен? Потому что верила и молчала?

Я не пошла домой, а с решимостью направилась на дачу, к своему любимому домику, спрятавшись за забором. Рухнула на ступеньки крыльца. Тело била мелкая дрожь, будто в лихорадке. Луша, отпущенная мной, бегала по саду, радостно виляя хвостом. А я смотрела на оголённые ветви яблонь, на унылую грядку с побуревшей капустой, и думала: «Я как они. Оголённая. Вымерзшая. Оставленная».

А после, зайдя в домик, я растопила камин. И всё-таки полезла в телефон. В соцсети. Нашла его. Потом её. Алиса. Двадцать семь. Улыбка до ушей. И… О, Боже. Фото в баре. Он, мой солидный муж, смотрит на неё тем взглядом, которого я не видела годами. А она обнимает его за плечо и подписывает: «С моим мужчиной. Надёжный, как скала».

Глава 3

Скала, о которую я разбивала свою жизнь, свой покой, свою любовь, думая, что строю крепость. А оказалось — я просто штукатурила стену, за которой он уже давно жил другой жизнью. И в ней не было меня.

Телефон выпал из рук. Луша уткнулась в меня. И тогда наконец прорвалось. Я обняла её, свою единственную, настоящую, не умеющую предавать подругу, и зарыдала. Тихо, безнадёжно, в её пахнущую верностью шерсть. Рыдала о том, что меня не просто предали. Меня отменили. Стёрли. Объявили «холодной» и ненужной. И самое страшное — я начала в этом сомневаться. Может, это не про меня? Может, это во мне что-то сломано, раз они все ушли к тому, кто светится, как этот рыжий клен, и смеётся так громко?

Но где-то там, под ледяной коркой чужого мнения, шевельнулось что-то твёрдое. Ещё слабое, почти неслышное. Обида. Не боль даже, а жгучая, праведная. Я не была холодной. Я была тёплой. Я была домом. А они… Луша лизнула мои слёзы на щеке.

— Всё, — прошептала я ей. — Хватит. Я не могу больше так. Но это была ложь. Я могла. И я должна в первую очередь подумать, как жить дальше и найти цели для того, чтобы однажды, когда им станет плохо, то я смогу открыть им всем двери и сказать, что я их всегда любила. Но для начала я должна и обязана становиться сильнее день ото дня.

Я рыдала, уткнувшись в шерсть Луши, пока не кончились слезы. Осталась только пустая, ноющая сухость под веками и тяжелый камень на месте сердца. Я подняла телефон с пола — экран был цел. Тусклый свет его подсветки был единственным в темнеющем дачном домике. Я смотрела на эту страшную фотографию, на этот мир, откуда меня стерли, и мне стало физически плохо. От унижения.

Но хуже боли была тишина. Та самая, что сгущалась вокруг, наполненная шелестом опадающих листьев и бесконечным вопросом: «Что теперь?» Сидеть в этом домике, как в склепе, и медленно превращаться в призрака? Я боялась самой себя, своей слабости, своего желания просто исчезнуть. Неожиданно зазвонил телефон. Резко, оглушительно, заставляя вздрогнуть и Лушу, и меня. На экране — «Мама». Каждый день в это время я звонила ей. Сегодня не позвонила. Она всегда чувствовала меня.

Палец замер над кнопкой. Взять трубку — значит, обрушить на неё всю эту лавину горя. Не взять — передать ей тревогу, заставить метаться в догадках, которая хуже правды. Я нажала «принять» и не успела ничего сказать, только предательски всхлипнула в трубку.

— Валюша? Доченька, родная. Где ты? — её голос, такой родной и испуганный, обжег меня новыми слезами. Я не могла вымолвить ни слова, только шумное, некрасивое дыхание. — Ты на даче? Просто я хотела заехать к тебе, но подумала, что лучше спрошу. — я выдохнула «да». Мама, услышав меня, тут же произнесла: — Сиди, никуда не ходи, слышишь? Уже еду к тебе.

Она не спрашивала, потому что моя мама знала, что её сильная, неунывающая Валя может развалиться на части только от предательства. И я не нашла в себе сил её остановить. Мне отчаянно, по-детски, хотелось, чтобы она приехала. Чтобы кто-то взял на себя этот груз, хотя бы на минуту.

Она добралась быстро. Услышав стук старенькой «девятки» у калитки, я не пошла открывать, а сидела на ступеньках крыльца, обняв Лушу, и смотрела, как она, моя дорогая мама, пухленькая вся собранная, почти бежит по тропинке.

Она подошла, остановилась передо мной, и её лицо, такое родное, морщинистое, увидев моё, исказилось такой мукой, что я снова зарыдала. Она не стала ничего спрашивать, опустилась рядом на холодные доски, обняла меня за плечи и притянула к себе. К своему старенькому пуховику, пахнущему домом, пирогами и безусловной любовью.

— Всё, дочка. Всё выплачь. Я тут.

И я плакала. Теперь уже не одна. Я выговаривала сквозь рыдания обрывки фраз:

— Женя… молодую… Катя знает… они все вместе… я одна… Меня стерли ластиком, как, мама, жить?

Она молча слушала, только крепче сжимая мои плечи, и я чувствовала, как по её щекам текут слезы. Мама плакала со мной тихо моей болью, потому что моё горе было и её горем. Её дочь выбросили, сломали, отменили.

Когда я выдохлась, она вытерла мне лицо своим шерстяным рукавом, грубо и по-матерински.

— Подлец, — выдохнула она, и в этом слове был приговор. — Трус и мерзавец. Не смог по-мужски, в глаза. Устроил подленькую карусель. А я вот думаю, что за финты зять мой устраивает? Анна понятно в путешествие укатили. Катька хороша, ох и внучка. Умница, красавица ничего не скажешь? — мама помолчала, — Да и генерал, конечно, твой тоже молодец. Использовал детей. И да дочка, что ж ты сразу не позвонила, как Катюха сбежала, а все говорила мама у нас все отлично.

— Мама, ну прости, я просто думала, что Катя ещё вернется, да и тебя не хотела расстраивать, — потом я немного задумалась, мама все также меня обнимала, я чувствовала ее поддержку, и становилось тепло, — Мам, ну правда, как она могла так поступить? Ведь я же всё для них… Всю жизнь… как белка в колесе, все для них и только для них. Коньки пожалуйста, художка, пожалуйста, музыкальная школа пожалуйста. Забывала часто о себе, но всегда знала, что у Женечки важная встреча. Парадный костюм наглажен. Завтрак. Обед. Ужин. Все по расписанию, — голос мой сорвался на жалобный шёпот, и мне стало стыдно за эту слабость.

— Знаю, родная. Ты была им и матерью, и отцом, и тылом, и штабом. Ты держала фронт. А он, когда отвоевался, решил, что может отдохнуть на курорте. И нашел себе молодую сиделку. Но поверь маме, Валечка, как только у него проблемы начнутся, бросит его эта маромойка. И прибежит он, как потасканный пес, к тебе на порог.

Глава 4

Её слова не утешали. Они заново прожигали раны, но уже не сокрушающей болью, а жгучим, очищающим стыдом — за него, который променял верность на «лёгкость».

— Ма, а зачем он мне такой нужен? Мне вот сейчас не за мужа обидно и больно, а за Катю. Почему она ушла к нему? Она что, не понимает, что предала меня? — это была самая страшная заноза.

— Она не выбрала его, — помолчала мама, а потом произнесла: — Валя, твоя дочь выбрала иллюзию. Твой Женечка подсунул ей картинку красивой, свободной жизни без правил, без маминых вечных нравоучений. Он купил её, как покупают игрушку. Она ещё поймёт, но, может, очень нескоро. И аукнутся ей еще твои слезы. Бог не Тимошка. — она продолжала гладить меня по голове. Мамины слова пересекались с моими мыслями. Я уже не хотела плакать. И в душе я с ней была согласна. Но всё равно еще мне было немного обидно и горько. — Доча ответь сейчас себе на такой вопрос. Если бы в возрасте Кати ты переехала к отцу, и он разрешал тебе всё то, что я тебе не разрешала. Ты бы осталась с ним или со мной? — я молчала и понимала, что скорей всего я бы так и сделала как моя младшая дочь ушла бы к отцу. Но правда заключается в том, что в возрасте Кати моего отца уже не стало, а мама все также обнимала меня и давала мне время подумать, а потом она кивнула головой и продолжила, — И Валечка, а ты не жди, когда к твоей дочке придет это понимание. Ты живи. Несмотря ни на что живи.

— А как? — спросила я надломленным голосом.

Она взяла моё лицо в свои тёплые ладони.

— Слушай меня, Валентина. Сейчас будет больно, но ты запомни: ты не сломана, а ты — выкорчевана с родного места. И теперь тебе нужно заново пустить корни, но уже в свою почву. Не в его, не в дочкину — у тебя она будет своя собственная, именно та, которую ты забыла и где-то потеряла.

— Я не знаю, где она, моя почва… Всё, что было моим, — оказалось общим, а все общее они забрали.

— Врёшь, — строго сказала мне мама. — Твоё — это ты. Твои руки, которые могут всё. Твоя голова. Твоё сердце, которое, я вижу, ещё бьётся, хоть и искалечено. И этот клочок земли. Он твой, переданный тебе в наследство от моей матери и от меня. Его никто не отнимет. Начни отсюда.