Наталия Смирнова – Бывшие. Я починю себя сама (страница 1)

Наталия Смирнова

Бывшие. Я починю себя сама

Глава 1.

Тишина в комнате была просто оглушающей. Не было слышно ни звуков с улицы, ни даже собственного сердца. Я стояла перед зеркалом в прихожей и смотрела на женщину, которую не узнавала.

— Ну что ж, Валентина… — почти беззвучно сказала я своему отражению. — Кто ты теперь? И как ты вообще до этого дошла? — Зеркало молчало. Как и всегда. Не получилось у нас с Женей прожить «долго и счастливо», как кричали нам на свадьбе, перекрикивая музыку и хлопая в ладоши. Тогда казалось — крикни погромче, и счастье обязательно сбудется. Оказалось, счастье не любит шума.

Женщина в зеркале была красива — по-своему. Не открыткой, не журналом. Густые рыжие волосы, мягкие черты лица, чуть усталый взгляд.

Я взяла в руки коробочку с краской для волос «каштан». Ту самую. Мой маленький ритуал, почти обряд.

Он всегда говорил:

— Не трогай седину. Ты и так красивая.

А мне это было важно и нужно. Как будто каждый мой закрашенный волос — это ещё один день, когда я всё контролирую.

Я поставила коробочку обратно на полку и поднесла пальцы к вискам. Седины не было. Ни одной пряди.

— Зачем ты красишься? — зазвучал в голове мамин голос.

Я смотрела прямо себе в глаза и отвечала отражению, как отвечала всем:

— Это мой щит. От возраста. От усталости. От мысли, что я всё ещё могу быть молодой.

Я улыбнулась. Улыбка вышла чужая.

— Только вот… — тихо добавила я. — Сработал ли он?

Нет. Не работает ничего. Меня ломали годами. Муж. Я сама. Обстоятельства. Молчание. Привычка терпеть. Кто виноват в этой драме? Этот вопрос крутился в голове, как заевшая пластинка. Я ведь всегда за собой следила. Всегда. Брови — раз в два года. Стрелки — аккуратные, подчёркивающие глаза. Зелёные. Когда-то он говорил, что в них — вся весна. Теперь в них был поздний ноябрь. Сырой, мутный, подёрнутый плёнкой невыплаканных слёз и невысказанных слов.

Я всматривалась в себя.

— Где ты, Валя? — мысленно спрашивала я. — Та, что смеялась до слёз. Та, что верила в сказки. Та, что готова была ехать за любимым хоть на край света.

Из зеркала на меня смотрела жена генерала в отставке. Немного располневшая, но всё ещё привлекательная. Ухоженная. Правильная. Удобная. Я ведь даже мусор никогда не выносила без макияжа. В военном городке это было сродни выживанию: выйдешь не так — заклюют. Я выучила это правило назубок.

— Моя пышка, — говорил он с нежностью.

— Моё облачко, — вторила мама.

И мне было тепло от этих слов. Надёжно. Спокойно. А теперь я смотрела на себя и думала:

— А может, я слишком мягкая? Слишком удобная? Может, меня любили именно за эту безропотность, которую так легко потом отбросить?

Я где-то слышала фразу: мужчина, который пройдёт с тобой все тяготы, в итоге захочет не тебя. Ему понадобится женщина другая — лёгкая, острая, сочная. А не та, что держала тыл. Я отвернулась от зеркала.

Квартира встретила меня стерильным порядком. Наш дом в элитном спальном районе. Четыре комнаты. Музей семьи, которой больше нет.

Вот фотография в рамке: море, солнце, Аня и Катя ещё маленькие, мы с Женей молодые, почти неправдоподобно счастливые. Как будто играем в семью — понарошку. Всё на своих местах. Только жизни — нет.

— Луша… — неожиданно хрипло позвала я.

Из-под дивана выкатился рыжий комочек. Мой спаниель. Тёплый влажный нос уткнулся мне в ногу. Карие глаза смотрели прямо в душу — без вопросов, без упрёков. Только готовность быть рядом.

— Что, девочка? — я опустилась на колени, обняла мою собаку, пахнущую верностью. — Одни мы, да?

Луша тяжело вздохнула. По-человечески. Она понимала. Она не играла. Она была настоящей — в отличие от всего, что окружало меня, кажется, всю жизнь. Я села на пол, прислонившись спиной к батарее. Холодно. Обняла свою девочку.

— Всё рухнуло, Луша, — прошептала я ей в мягкое ухо. — И я даже не услышала треска. Просто однажды проснулась и поняла: дома больше нет. Есть только я. И эта… тишина. Ты слышишь, как она давит?

Луша положила голову мне на колени. Её тёплый вздох стал единственным живым звуком.

А ведь всё началось со свадьбы Ани.

Я шила, готовила, звонила, суетилась. Я была мотором этого праздника, его сердцем. А потом как будто кто-то щелкнул рубильником ... Живот скрутило так, что я не могла вдохнуть.

— Отравление, — сказал приехавший врач, не поднимая глаз. — Покой. Никаких поездок.

А Женя посмотрел на меня своим генеральским взглядом — тем самым, от которого сжимались даже подчинённые.

— Остаёшься. Я всё улажу.

И я сдалась. Я, Валентина, пережившая десятки гарнизонов, отказов и ожиданий, сдалась перед этим взглядом. Лежала, глотая таблетки, и слушала, как за дверью пакуют моё место на свадьбе моей дочери.

И да моя самая лучшая мама отказалась поехать на свадьбу без меня. Она приезжала каждый день, как могла поддерживала меня. А когда мне стало лучше, то она уехала к себе домой…

Моя старшая дочь Анна вместе с мужем уехали в свадебное путешествие, то муж Евгений не появился дома. И на мои звонки он не отвечал. Сообщения оставались без ответа. Но последней той самой главной каплей стало то, что моя младшая дочь Катя собрала вещи. Она стояла в дверях моей комнаты, не заходя.

— Мам, я к папе переезжаю. Он квартиру снял рядом.

— Почему? — сердце будто остановилось. — Катя, что случилось?

— Не надо драмы, — сказала она, глядя мимо меня. — Так удобнее. Тебе же хорошо? У тебя дача. Ты её любишь. А я не хочу так больше. Мне готовиться к учёбе. Ты всё время таскаешь меня с собой. Да и папе твоя дача уже надоела. Лучше, если ты от неё откажешься. И вообще… ты к своей собаке лучше относишься, чем к нам.

Она вынесла два чемодана. Не оглянулась. Дверь закрылась тихо. Без хлопка. И во мне снова что-то надломилось.

— За что, Луша? — шепчу я, задыхаясь от слёз, которые не льются, а застряли внутри. — Что я сделала не так? Я же всё для них… Я же дом держала! Я же их любила…

Глава 2

Никакого плача, только вопль, который не может вырваться наружу. Я поднимаюсь. Луша прижимается ко мне. Я выхожу на лоджию. Смотрю за стекло, а там красивая, печальная, увядающая осень. Листья кружатся в каком-то безумном, последнем танце. Неописуемый и завораживающий сентябрь.

– Луша, а кто я? – спрашиваю я у собаки, прижимая её ближе к себе, – Жертва? Та, которую бросили, потому что она слишком стара, слишком полна, слишком… скучна? Или я сильная? Та, что выдержала всё это и не сломалась? Или, по их мнению, я всё-таки слабая, потому что позволила им выбросить себя из собственной жизни, как ненужную вещь?

Луша молчит. Она знает ответ, но не может его сказать. Ответ во мне. И он пугает. Потому что я не знаю, готова ли его услышать. А после приходит только одно решение — пойти прогуляться. Я натягиваю свой серый плащ. Беру поводок.

– Пойдём, – говорю я своей принцессе, – Надо подышать. А то задохнёмся в этом музее.

Я чувствую себя не хозяйкой, а призраком, который вышел проверить, остался ли мир на месте. Или всё-таки изменилась только я? А может, наоборот? Изменился только мир, а я осталась прежней Валентиной, которая уже никому не нужна? Я смотрю на своё отражение в тёмном оконном стекле перед выходом. Там снова та же женщина: с рыжими волосами, зелёными глазами и вопросом, который повис в тишине между нами: «Кто ты, Валентина? И что ты будешь делать теперь, когда ты никому не нужна?»

Мы вышли с Лушей во двор. Осень. Красота. Холод. Он пробирается под одежду, цепляется за кожу. Воздух прозрачный, колкий, каждый вдох обжигает нутро. Деревья стоят в багрово-желтых подпалинах, будто после пожара. И я сама была таким же пепелищем. Ноги понесли меня сами по старой, убитой тропинке мимо детской площадки. Я подошла к старой липе у скамейки. Её кора была шершавой и влажной. Прислонилась лбом, закрыла глаза, пытаясь вдохнуть её вековой, неподвижный покой. Но покоя не было. Был только вой в груди. Словно кто-то заставил меня резко открыть глаза, и я увидела их.

Из подъезда выпорхнула Катя. Моя девочка. В короткой модной курточке, которой я не видела. Она говорила по телефону и смеялась. Звонко, свободно. Так она не смеялась со мной уже сто лет. Потом вышел Евгений. Мой генерал? Выправка, осанка, седина у висков — благородная, как ему всегда говорили. И рядом… рыжий осенний клён в человеческом обличье. Молодая. Красивая. Беззаботная. В коротком пальто, из-под которого виднелись длинные ноги в сапогах. Она шла легко, будто не касаясь земли, и положила руку ему на рукав. Знакомо, привычно. И Катя шла рядом, не отстраняясь. Они были трио. Они были семьёй. Они смеялись. Он что-то говорил, она запрокинула голову, и её смех — молодой, наглый, победный — долетел до меня и впился прямо в солнечное сплетение.

Я вжалась в дерево, пытаясь стать его частью, исчезнуть. Луша заскулила, тыкаясь носом. Я прикрыла ей морду ладонью, боясь, что они услышат и обернутся, увидят меня — прилипшую к дереву, жалкую, ненужную. Луша стала еще больше тянуть меня к ним.

— Нельзя, дурочка, — я прижала ее к себе ближе и мысленно просила все силы небес, чтоб они меня только не заметили и не услышали Лушу.

Они сели в его большой чёрный автомобиль. Машина тронулась плавно, как и всё, что он делал, — расчётливо и без оглядки. И умчались. Я осталась стоять у липы, с дрожью в коленях и ледяным комом в горле. А потом я пошла, не разбирая дороги. Ноги подкашивались. Мимо шли люди. Соседка из пятого подъезда, с авоськами. Ещё кто-то, я не хотела ни с кем говорить. Только кивала на их приветствия.