Наталия Романова – Против течения (страница 35)

Сама не поняла, откуда взялись силы. Я даже подскочила, вытянулась в полный рост, громко и чётко отвечая, глядя ровно в глаза.

Я детдомовка, да. Совратительница неразумных тридцатилетних фермеров-староверов, да. Пусть.

И не имею права учить домашних детей, потому научить могу лишь разврату. Хорошо.

Но приписать мне вину, которой нет, не получится. Хватит!

– Что здесь происходит?! – громыхнул от дверей голос Захара.

Он вошёл в палату, которая сразу же уменьшалась в размерах. Здесь, среди пустых, окрашенных в персиковый цвет стен, маленьких тумбочек и одноместных медицинских коек стать Абакумова стала заметней, как-то вопиюще очевидней. Он показался не просто атлетически сложенным, сильным, привыкшим к физическому труду, а огромным.

– Захар! – закричала Антонина Андреевна, понеслась в его сторону, тот в ответ посторонился, выставив впереди себя руку, будто отгораживался от чумной. – Это что же делается, что происходит?! До коли мы будем терпеть?

– С Алексеем я поговорю. Строго, – ответил Захар, поджав бледные губы.

– Причём здесь Алексей? Он ре-бё-нок! За ним следить надо, а не… не… не… в школьное время, между прочим!

– Тоня, а ты знаешь, что произошло? Настю видела, говорила с ней? – нагнул голову в бок Захар, сощурившись, разглядывая вопящую, как умалишенную.

– Я сразу сюда, как узнала! – подбоченилась в ответ Антонина Андреевна. – Мы должны предпринять меры. Обязаны!

– Ты к ребёнку-то сходи для начала, – обхватил женскую руку у локтя и подтолкнул к двери из палаты. – Позже поговорим, – окончательно вытолкнул из палаты и демонстративно закрыл дверь.

– Вы Лёшу только сильно не ругайте. Дети в его возрасте не всегда могут просчитать последствия своих действий, нести полную ответственность. Лобные доли головного мозга, отвечающие за планирование, самоконтроль, оценку последствий, формируются долго. Окончательное созревание завершается в двадцать-тридцать лет.

– Приложу все усилия, – скупо ответил Захар. – Вот, – протянул он мою сумочку. – На берегу была. Я заглянул внутрь, чтобы узнать, чья… – Он сложил руки на груди, окинул меня оценивающим взглядом, будто прикидывал, созрели ли у меня лобные доли.

– Спасибо, – кивнула я в ответ, забирая сумку.

– Почему увольняешься? – негромко, но как-то хищно спросил Захар, вытащив из своего кармана моё заявление. – Здесь с работой плохо, другую не скоро найдёшь.

– Уеду, найду что-нибудь… – неопределённо взмахнула я рукой.

– Учебный год начался, учителя почти везде набраны.

– Какой из меня учитель, с выговором? – перебила я, не скрыв горечи, раздражения и обиды.

– Выговором? Это за что тебе выговор влепили?

– Запашная петицию написала. Аморальное поведение, нарушение нравственных и этических норм, переход троих учеников на онлайн-обучение из-за меня. Нарушение конституционных прав…

– Писала она, видел… сейчас каждый дурачок что-то пишет. Кто-то исторический облик условной русской деревни защищает, кто-то с контактными зоопарками борется, всякий по-своему с ума сходит. Деревни стоят, зоопарки работают, а тебе выговор, значит?

– До Краевого комитета по образованию дошло, фотографии тоже, которые дура эта показывала, – не сдержалась я.

Дура и есть дура. Неэтично, и плевать.

Мне, пропащей, за этикой не угнаться. Нижнее бельишко бы по пути не потерять, соблазняя каждый столб на своём пути.

– Вот, значит, как? – нахмурился Захар.

– Вот так… – развела я руками. – Уезжаю я, и хорошо. Начну новую жизнь.

– Ты горячку-то не пори, Вита Генриховна, – глухо ответил Захар. – Новую жизнь начать никогда не поздно, тебе бы со старой разобраться. Сиди здесь, не уходи никуда.

А куда я пойду, в казённом халате шестидесятого размера и тапочках сорок второго? Людей пугать если только. Вещи высохнут, тогда и уеду, из больницы, а после из Кандалов.

Подошла к приоткрытому окну, уставилась на небольшой сквер под окнами. С моего бельэтажа были видны густые кустарники с алыми вкраплениями – листья и ягоды. Окрашенные в бежевый цвет старенькие лавочки, аллея с новыми, под сенью высоких деревьев, росших здесь лет сто, наверное, детская площадка с ярким городком. Редкий, спешащий медперсонал в накинутых поверх формы ветровках.

Осень уже не на пороге стояла, а вовсю хозяйничала. Жаль, что буйство красок в тайге не увижу… а может, и не случится никакого буйства. Просто раз – и опадут листья под проливным, ледяным дождём.

И всё равно жалко.

– Я понять не могу, ты действительно идиотка или прикидываешься? – услышала голос Захара, говоривший на повышенных тонах, с заметной злостью. – Что тебе девчонка сделала, что ты такие гадости пишешь?

– Я правду написала, всё как есть! То, что тебе её молодость да раздвинутые ноги глаза застят, не значит, что люди ничего не видят и со мной не согласны!

– Значит, всё же идиотка. Слышала что-нибудь о праве человека на защиту чести, достоинства и деловой репутации? А о статье уголовного кодекса, подчёркиваю для особо одарённых, уголовного, о клевете, считай – распространении заведомо ложных сведений, порочащих честь, достоинство или репутацию другого лица? Наказание, на случай, если не знаешь, от штрафа до пяти миллионов рублей до лишения свободы сроком до пяти лет, как повезёт. Ну и за нарушение неприкосновенности частной жизни тоже не поощрение предусмотрено, вплоть до тюрьмы. Фотографии, которые ты без ведома Виталии Генриховны распространяешь, и есть нарушение неприкосновенности частной жизни.

– Херню несёшь!

– Херню или не херню доказывать в суде будешь. Ты ведь не думаешь, что у меня пары-другой юристов не найдётся, чтобы на пару лет тебя закрыть, и штраф впаять такой, что магазин твой закроется? Каково Насте без отца, с матерью-уголовницей жить будет? А?..

– Да ты!.. Ты!..

– Да, я! Ты, Тоня, попутала меня с другими своими мужиками. Пока ты на шее у меня висла, вообразив себе что-то, чего быть не может, я делал вид, что не вижу, верил, что образумишься или найдёшь новую цель. Но, когда ты на ни в чём не виноватую девчонку вызверилась, я ветошью прикидываться не стану. Или ты петицию свою, заявления, что ты ещё где писала, отзываешь, или я тебя посажу. За оставление несовершеннолетнего в опасности тоже, или хотя бы неисполнение обязанностей. Перевела дочь на онлайн-обучение – следи.

– А ты не оставил? Все обязанности исполнил?!

– Не все, раз Лёшка такое сотворил, ещё и друзей подбил, пакостник! Придётся – отвечу. И Семёнова родные ответят, все ответим, раз не уследили за собственными детьми, только и ты из того дерьма, что замутила, сухой не выйдешь.

– Захар!

– Слушай, Тонь, отстань ты от меня! Промелькнуло между нами сто лет назад, всё давно забыто. Быльём поросло! Николай к тебе ходит, Степан заглядывает… мало тебе? Успокойся!

– Степан… – усмехнулась Антонина Андреевна.

Степан – это тот, который «в завязе», которого жена отправила на сплав, чтобы детям внимание уделил?

Ничего себе, высокая мораль у главы родительского комитета.

– Три дня тебе, чтобы исправить всё, что наворотила. Я за Лёшкой и выпиской. Отвезти вас с Настей, или останетесь на ночь? Вяленькая она совсем… эти два балбеса носятся по отделению, а Настюшка в уголочке сидит.

– Я на машине, – фыркнула Антонина Андреевна.

Ещё что-то сказала, не расслышала, говорящие отошли от окон и вскоре разошлись. Захар поспешил в сторону крыльца, там, справа у входа, находилось педиатрическое отделение. Глава родительского комитета нервно схватилась за телефон, кого-то начала набирать, о чём-то говорить, активно жестикулируя.

Первым порывом, как ни странно, стало спуститься вниз, поговорить с Настей.

Малышка была испугана, плакала всю дорогу в больницу, боялась не только реакции мамы, последствий своего поступка – просто стало скучно, и напросилась в путешествие с соседом Валерой, тот похвастался планами, – но и врачей. А вдруг будут делать уколы и кровь брать? Из вены! Иголкой!

Но я осталась в палате… От того, что Антонина застанет меня с её дочерью и поднимет вопль, сродни иерихонским трубам, Насте точно не полегчает.

Не такая она и плохая мама. Отношения же с мужчинами, в том числе с Захаром, никакого отношения к родительским чувствам и обязанностям не имеют.

Я легла на кровать, закуталась в одеяло, закрыла глаза и попыталась переварить то, что услышала.

Выходит, я могла защитить себя от нападок главы родительского комитета. Могла сказать всё это директору. Могла постоять за себя, но ничего не сделала, потому что даже в голову не пришло, что у меня есть права.

Научусь я когда-нибудь существовать в этом мире?.. Справляться с жизнью?

– Вита, – открыла глаза от того, что чья-то твёрдая, тёплая, чуть шершавая рука трогала меня за запястья, пуская нечаянных мурашек по всему телу. – Вита, вставай. Отвезём с Алексеем в Кандалы, – глухо произнёс Захар.

– Не надо, – отбрыкнулась я.

– Надо. Нечего тебе здесь делать, дома и стены помогают.

Приподнялась, запахивая халат, который можно было обернуть вокруг меня пару раз.

– Мне не в чем ехать.

– Лиза привезла одежду. Велико, конечно, её платье, но и эта кольчужка тебе не шибко по размеру, – показал на то, что считалось халатом, по существу напоминало огромную пелёнку, обёрнутую вокруг тела.

В растерянности я взяла пакет, протянутый Захаром. Заглянула внутрь, выудила платье, почти такое же, как в прошлый раз. Сложно скроенное, многослойное, с кружевным подъюбником.