Наталия Романова – Против течения (страница 31)
Но здравый смысл и собственный опыт говорили, что детский дом – не самое большое зло. Иногда семья в тысячу раз хуже.
Однажды меня и ещё одну девочку из моей группы, нам тогда было по десять-одиннадцать лет, взяли под опеку. Я не ждала, не надеялась, даже в тайне не мечтала ни о чём подобном. Настолько взрослых детей берут очень редко, и шанс, что выбор падёт на совершенно обычную меня, был почти равен нулю.
Но чудо случилось. Нас забрали.
Первое время я не верила своему счастью. Отныне у меня была семья, своя собственная. Была мама, папа, сёстры, братья и куча других родственников. Естественно, я никак не могла считать опекунов своими родителями, в десять лет всё отлично понимаешь, отдашь отчёт в происходящем, однако в душе что-то радостно скребло, щекотало, порхало, напевало, что отныне я не одна…
Я – часть семьи.
Радость была недолгой. Через несколько недель адаптации, когда нас почти не трогали, давали привыкнуть к новому месту, окружению, я поняла, что всё совсем не так, как рисуется в воображении лишённых родительской ласки детей.
Наши опекуны жили в большом частном доме. Помимо нас у них было ещё двое своих и пятеро приёмных детей, и никого из подопечных не брали малышами, все попадали в семью лет в девять-тринадцать.
«Мама» говорила, что таким образом они дают шанс тем, кого уже вряд ли усыновят.
Мы ходили в школу, на всевозможные секции и кружки. Опекунов показывали по региональному телевидению, приводя в пример, воспевая заслуги перед человечеством.
К нам домой приезжали депутаты всех мастей, фотографировались на нашем фоне, будто мы дрессированные обезьянки, губернатор оказывал активную поддержку, в том числе материальную. А сами мы обязаны были излучать довольство, рассказывать в интервью, как сильно мы все счастливы и любим наших мамочку и папочку.
На деле же наш распорядок дня был похож на армейский. До школы мы обязаны были не только привести в порядок себя, но и убраться в вольерах у двадцати – двадцати! – огромных собак.
Помимо нас наши опекуны держали питомник кавказских овчарок, чьё благополучие было целиком и полностью отдано на откуп детям, почти все из которых весили меньше, чем подопечные псы.
Казалось бы, ничего страшного, во многих семьях на родных, не приёмных детях, лежит много обязанностей, иногда иначе не выжить. Дети сидят с младшими братьями и сёстрами, занимаются огородом, ухаживают за старшими членами семьи, инвалидами, справляются с миллионом других дел и обязанностей. Согласна.
Только нас за любое недомогание дорогостоящих собак наказывали. Лишали еды, били, запирали в тёмной кладовке, а то и в вольере с собаками – те не были опасны, но от этого было не легче, особенно когда тебе десять лет.
Про отношение двух родных сыновей к приёмным девочкам говорить не стану, но именно это стало последней каплей. Подговорив свою подружку по несчастью, с которой мы и попали в эту семью, заручившись её поддержкой, я пошла к школьному психологу и рассказала всё, что происходит.
Конечно же, мне не поверили, и конечно же, дома ждало наказание и травля со стороны старших «братьев», о которой вспоминать не хочется по сей день, а если мне сильно повезёт, то удастся забыть навсегда.
Но сигнал был получен, социальный педагог был обязан разобраться. Подруга подтвердила мои слова, хоть и отчаянно трусила после того, что произошло со мной.
Проверка органов опеки и попечительства не выявили никаких нарушений, но нас двоих из приёмной семьи забрали, вернув в детские дома. Жаль, что в разные. Её отправили в прошлый, откуда забрали, а меня определили в новый, где я жила вплоть до поступления в колледж.
И, знаете, когда говорят, что не бывает хороших детских домов, всегда хочется ответить: бывают.
Мне многое не дали, не научили, не рассказали, в огромной массе вещей я не разбиралась и ещё большего не знала, но мне определённо было за что сказать спасибо своим воспитателям и педагогам.
Забери меня в семью дядька, тем более бабка, известная скверным характером, неизвестно, нашлось бы мне за что их благодарить…
– Кх-м, – кашлянул Захар, возвращая меня в реальность.
Как часто бывает, в случае неуютного воспоминания или пугающих обстоятельств, я выпадала из реальности, наблюдая за собой будто бы со стороны.
Подобное случалось в дни моего пребывания в приёмной семье, особенно в моменты наказания или особо тяжкого труда, в первые месяцы в колледже и когда я только приехала в Кандалы – совершенно сбитая с толку, не понимающая, что делать, что происходит, где я вообще нахожусь.
– Об этом дядьку моего лучше спрашивать, а не меня, – ответила я заносчиво.
– Спрошу, – уверенно заявил Захар.
Ну вот, теперь и Роману достанется… а ведь мы уже определились, что, по здравому размышлению, я очень даже счастлива, что не оказалась в семье.
Обида сама по себе. Понимание собственного блага – само по себе.
Я, может, вообще не рождена семейным человеком. Отец мой спился, мама до моих пяти лет жила одна, насколько я помнила…
Я может этот…
Сердцеедка.
– Допила? – показал на пустую тару в моих руках Захар. – Иди спать. Подъём ранний.
– Меня Фил будет искать, там… – неопределённо махнула я рукой в сторону леса.
Определить даже примерно, с какой стороны мы пришли, не получалось. Деревья здесь везде, где не река…
– Не будет. Ему Лиза передала, что тебя нашли и вернули в лагерь, завтра я лично ему уши на задницу натяну. Водил он тебя кругами по краю лагеря, заблудиться сложно, но, уверен, у тебя бы получилось… – прищурившись, оглядел меня с ног до головы, словно я уже заблудилась, подняла на ноги все, какие только возможно, экстренные службы и волонтёрские организации, не позволив людям отдохнуть в законный выходной.
– Зачем он меня водил?.. – буркнула я, спрашивая саму себя, не Захара.
– Просто запомни, никогда не ходи с малознакомыми или незнакомыми людьми в неизвестные тебе места. Даже если человек кажется безобидным, а место неопасным – не ходи. Тем более с мужчиной, – подчеркнул он. – А теперь иди спать.
Не хватило назидательного: «И подумай над своим поведением».
– А ты меня не поцелуешь ещё разочек? – выпалила я, придя в ужас от собственных слов.
Кто же говорит такое, тем более в лоб? Почему, спрашивается, я не вслушивалась в рассказы соседок по общежитию, одногруппниц про их личную жизнь?
Понятно почему, смертельно боялась вляпаться в какую-нибудь историю, забеременеть без мужа, как часто случается с детдомовскими девочками, потому обходила парней по дуге, даже слушать о них опасалась.
Я ничего не понимала в отношениях между мужчиной и женщиной, не представляла, как их строить, чтобы получились «здоровые», чем они отличаются от «больных» не знала.
Безопасней было не интересоваться этой темой вообще, такой вот способ «контрацепции» во всю меня.
Хоть бы на парочку блогеров подписалась с их советами про ред и грин флаги…
– Нет, – отрезал Захар. – Пока нет, – смягчил тон, видя, как на мои глаза набежали слёзы.
Вот это действительно было обидно, отчаянно больно, а не то, что какая-то родная-не-родная семья не забрала меня из детдома.
– Мы поговорим об этом, не сейчас, а когда придёт время, – глухо проговорил Захар, вставая.
Поднял меня за руку, подтолкнул в сторону палатки, сам ушёл к своей.
Не сейчас…
Не стала уточнять, когда мифическое время придёт. Честно говоря, не очень-то меня это интересовало. Слишком много эмоций для обычной девчонки, не видавшей ничего слаще эскимо.
Поцелуй с Филиппом. Зачем, почему – я сама не поняла, в тот момент это казалось правильным шагом, логичным каким-то, раз уж он мой принц или хотя бы парень…
Поцелуй с Захаром не был правильным и логичным не казался, и сам он не был принцем – вы когда-нибудь видели бородатых принцев? – да и парнем его не назвать.
Он – мужчина.
Поцелуй с ним – поцелуй с мужчиной, почему-то я сразу поняла это, почувствовала разницу.
Мне необходимо было уснуть. Переспать с нахлынувшими чувствами, которые кружили меня, как на самой быстрой карусели. Прийти в себя, а утром…
Утром, может быть, и придёт то самое время.
Утром время не пришло, зато появилась Антонина, ночевавшая с Настей. Окинула меня ненавидящим взглядом, буквально прожгла во мне дыру размером с Лунный кратер.
Пока все завтракали, лениво потягивались, собирали вещи, готовились к сплаву, она не сводила с меня глаз, следя коршуном за каждым моим шагом.
– Ты что же, Виталия Генриховна, Содому с Гоморрой здесь развела? – перегородив мне дорогу, когда я несла к байдарке свой небольшой рюкзак, заявила глава родительского комитета.
– Содом – название древнего библейского города и относится к мужскому роду, Содому – неверное склонение, – огрызнулась я.
– Не умничай, лучше глянь, на что ты похожа. Какой пример подаёшь детям? – зашипела мне в лицо Антонина Андреевна.
Я вскользь посмотрела на себя. Широкие тренировочные штаны, оверсайз футболка, кроссовки, волосы собраны в небрежный пучок – после сна и речной воды привести их в порядок оказалось непосильной задачей.
Руководительница же родительского комитета стояла в лосинах, обтягивающих… всё обтягивающих, включая места, которые, например мне, лицезреть совсем не хотелось, хотя тот же Степан был счастлив.