Наталия Репина – Пролог (страница 37)

Так, в театральном угаре, незаметно наступила зима.

Как и в прошлый раз, Регина решила не ездить на Новый год домой. Во-первых, третьего января уже был первый экзамен, во-вторых, последняя поездка показала, что, возможно, маме это теперь и не очень нужно. Регине же и вовсе возвращаться так близко к Латвии после летнего фиаско было мучительно.

Неожиданно Маша позвала ее в театр. Прямо тридцать первого декабря. Более того: предложила после спектакля не спешить к праздничному столу, а встретить Новый год на улице, медленно идя пешком, скажем, к ним на Полянку. Или еще куда, в компанию. Она объяснила, что так делают многие, и в этом есть свое романтическое очарование.

Маша кривила душой. На самом деле отец сморозил глупость: без ее ведома пригласил к ним на Новый год Аникеева. Встречать Новый год с отцом и Аникеевым Маша не хотела. Но открыто противостоять отцу не стала. Просто подумала несколько дней – и придумала, как сделать по-своему. Решение оказалось идеальным. Аникеева она брала с собой в театр, чтобы потом было не страшно гулять по улицам, а уж в гости к ним – извините: у Маши режим, и Регина останется ночевать, какой тут еще Аникеев. Правда, при этом раскладе отец должен был встретить Новый год один, но они же потом придут. И сам виноват. А за опрометчивые решения надо платить, она-то знает.

Они посмотрели спектакль и, как и было решено, неспешно отправились домой. На самом деле от театра до Полянки было не так уж и далеко, так что им пришлось выбрать кружной путь, чтобы дотянуть до курантов. Сначала мимо них то и дело пробегали оживленные группки и пары, спешащие по гостям, потом они стали редеть, и без четверти двенадцать улицы опустели.

Регина и Маша шли под руку – не от избытка чувств, а чтобы Маше не упасть. Аникеев покорно следовал сзади, готовый в любой момент прийти на помощь. Они шли медленно, говорить особенно было не о чем, спектакль обсудили довольно быстро – он был не так уж и хорош. От нечего делать разглядывали незанавешенные окна нижних этажей – почти в каждом шли последние суетливые приготовления. Сами того не подозревая, Регина и Маша думали об одном: насколько привлекательной кажется чужая жизнь за окном, какой насыщенной и обаятельной она выглядит. Правда, Регина так считала на самом деле, а Маша с грустью думала, что, будь они сейчас дома, и их жизнь какому-нибудь стороннему наблюдателю показалась бы такой же притягательной, в отличие от его, наблюдателя, жизни. Может быть, и в этом был секрет Регининого увлечения театром – возможностью вечного подглядывания в чужие жизни, как в чужие окна.

Они были уже в Старомонетном, когда одновременно из нескольких квартир прогремели куранты и грянул гимн. Полушутя-полувсерьез они остановились и сначала негромко, а потом все воодушевленнее стали подпевать гимну.

– У меня шампанское, – робко сказал Аникеев, когда они допели.

– А давайте!

– Маша, ничего? – осторожно спросила Регина.

– Ничего! Немножко – можно!

Аникеев, зажав портфель между коленями, как фокусник, достал из него бутылку шампанского и три фужера, предусмотрительно завернутых в газетную бумагу.

– Надо было до курантов! – укоризненно сказала Маша.

– Не сообразил что-то! – неловко сказал Аникеев, и стало понятно, что он боялся предложить это до курантов, и лишь совместное исполнение гимна сподвигло его на попытку. Регина посмотрела на Аникеева с сочувствием, Маша – с мгновенно вспыхнувшим и подавленным раздражением.

Аникеев раздал им фужеры, потом опять полез в портфель и вынул крупный пористый апельсин.

– Давайте! – Регина схватила апельсин, вгрызлась ногтем в сочную кожуру. Аникеев выстрелил шампанским, разлил в подставленные фужеры, они чокнулись и, шмыгая подмерзающими носами, с удовольствием выпили и закусили апельсином, а Аникеев с Региной под язвительные Машины комментарии еще и повторили. У Регины в сумочке нашлось полплитки шоколада, они съели и ее и двинулись дальше захмелевшей группкой, не то чтобы веселой, но и не слишком грустной.

Пошел снег, крупными театральными хлопьями. За окнами пели, громко играла музыка, слышались глухие выстрелы хлопушек. На улицах опять стали появляться люди – кто-то, отметив «обязательную часть» с родней, спешил в свои компании.

Аникеев довел их до дома, попрощался и пошел к мамаше на улицу Островского. Маша с Региной присоединились к Андрею Петровичу, выпили еще по полбокала и пошли спать: Маша – потому что режим, Регина – потому что не сидеть же ей с Машиным отцом. Они с Машей пожелали друг другу спокойной ночи, а больше и не разговаривали, потому что разговаривать больше было не о чем.

Наконец засветило и закапало. Пришел выбор, надевать ли галоши или пофорсить и потерпеть мокрые ноги, пришла резь в глазах от солнца, сверкающего из луж, пришли вечерние падения на асфальте, чернота которого оказывалась гладкостью ледяной поверхности, маскировавшейся под асфальт. Смолки пронзительные галки, так кладбищенски разносящиеся в сыром зимнем воздухе, проявились горластые вороны. Скоро дойдет очередь и до голубей с воробьями. Бабушка часто повторяла, что после смерти Иисуса Христа голуби говорили: «Умер, умер…» – а воробьи: «Жив! Жив! Жив!»

Регина выходит на улицу и жмурится на солнце. Она чувствует себя как после тяжелой и долгой болезни. Стирается Половнев, стирается и уходит в прошлое. Глядишь – скоро можно будет и зажить по-человечески, придут новые дела и увлечения, новые подруги. Скоро сессия – а там уже третий курс, специализация. Она, конечно, выберет филологию, история совсем не дается. А в филологии она, пожалуй, выберет литературоведение, что-нибудь связанное с драматургией Чехова.

Регина быстро идет по Проспекту Десятилетия Победы, бывшему Коммунаров, на котором прошлой весной посадили прутики – и вот как сильно они уже подросли. Дворники разгоняют метлами лужи, бросают лопатами мокрый снег на скукоженные серые сугробы с черными окоемами. Она не надела галоши, пусть весна будет бесстрашной. Ничего, что прохудившийся ботик уже пропустил влагу – на работе высохнет. Она идет быстро, но не бежит. Даже опоздать сегодня не боится, потому что уголовную ответственность за опоздания отменили. На работе ждут новые интересные книги, в институте ждут новые знания. Все только начинается.

Она входит в редакцию и останавливается, как споткнувшись. У окна стоит Половнев и, улыбаясь, смотрит на нее. Он, наверное, видел, как она шла по улице. А она махала сумкой.

– А вот и Гулька! – говорит Сереброва. – Все в сборе.

– Здрасьте, Регин! – говорит Половнев, как будто и не уезжал.

Регина молча и ошеломленно кивает. Княжинская сидит в углу нога на ногу, нервничает.

– И что сливки? – подталкивает Сереброва начатый до Регины разговор.

– Невероятно вкусно, – говорит Половнев. – Ни на что не похоже. Причем можно просто взбитые сливки, а можно клубнику со взбитыми сливками – ну, это летом, конечно.

– Представляю себе! – говорит Сереброва.

– Нет, это непредставимо. Это надо попробовать, – с излишним и нервным энтузиазмом восклицает Половнев. – Я хотел привезти, но как довезешь. Вместо этого вот…

Он торопливо лезет в портфель и достает темную коричневую бутылку, не то керамическую, не то из чего еще.

– Рижский Бальзам! Фантастический вкус!

– Ой, я слышала про него! – Сереброва хватает бутылку, поворачивается к Княжинской. Та встает и нехотя подходит, а то уже неприлично. Какое счастье, что есть Сереброва. Хороши бы они с Княжинской были.

Регина наконец отмирает, осторожно подходит к своему столу.

Половнев быстро взглядывает на нее.

– Я еще всем… – он опять взглядывает на Регину, потом достает из портфеля маленькие толстые квадратики. Торопливо сует каждой, как будто раздает карты.

Это записные книжки, в кожаных обложках с тисненой надписью «Rīga». Регина быстро взглядывает на книжки Серебровой и Княжинской. Точно такие. Ну конечно, не дай Бог, будут разные. Тогда начнутся сравнения, поиски скрытого смысла. Никаких путей к отступлению. Подарок сделан? Сделан. Без обид. На всякий случай Регина с нарочитой небрежностью быстро пролистывает свою: может быть, какие-то записи, надписи? Нет. Ладно, все равно спасибо, она теперь будет ее хранить.

– В Риге столько потрясающих кожаных изделий – глаза разбегаются! – опять восклицает Половнев. – Вы были в Риге, Регин?

– Нет, – мгновенно и равнодушно реагирует Регина. Нечего.

– Ты ж там рядом, – говорит Сереброва. – Могла бы и Алешу навестить…

Все смеются от такого нелепого предположения.

Она пока не понимает до конца, что он действительно приехал и вот сейчас стоит перед ней в этой комнате. Это слишком большое счастье, она не может его почувствовать. Солнце светит на него через окно, обтекает, виден лишь силуэт.

Половнев ждет, наблюдает реакцию. Но Регина, чувствует, что это еще не все. Есть что-то еще, самое, может, главное.

Она права.

– И, наконец… – он опять лезет в портфель. Сереброва с Княжинской еще не осознали, а она уже настороже, тянет шею.

Он достает две плотные бумажки:

– Вот. Билеты.

Княжинская поднимает голову.

– Небольшая выставка, почти самодеятельность. Нет, все официально – видите, даже билеты смастерили. Но не в Академии художеств…

Он усмехается. Он горд, хотя и понимает, что другие гордятся бо́льшим. Но он горд, он спокоен и удовлетворен.