Наталия Репина – Пролог (страница 33)
Но когда троллейбус тронулся и он увидел, как Регина, сорвавшись с места, ринулась за ним, он внутренне заметался: выйти на следующей, дождаться ее, пойти навстречу? И что это будет? Останется только откуда-нибудь зазвучать музыке Дунаевского. Может быть, просто выйти, как бы по делу и, «не замечая» ее, пойти? Неизвестно что! Глупейшая ситуация! Он даже разозлился на Регину и твердо решил никуда не выходить и не смотреть в ее сторону, но тут же посмотрел. Она уже сильно отстала, но бежала изо всех сил, потом споткнулась – он вздрогнул и сделал движение к окну – но удержалась, бежала еще, оказываясь все дальше, он следил за ней, тянул шею, высматривая в соседнем окне, потом в следующем и следующем, и последнее, что он увидел уже в заднем окне троллейбуса, в узкой щели между плечами и боками стоящих там пассажиров, – размытую сплошным потоком, льющимся по стеклу, фигурку, почти неразличимую, растворяющуюся в толпе. Ему стало пронзительно, болезненно, до неловкости ее жалко.
И он понял, что и как будет изображено на его картине.
После смерти жены панический страх за дочь преследовал Андрея Петровича Тарасевича. Смешно сказать, но когда он приходил с позднего дежурства домой и Маша уже спала, он подходил слушать ее дыхание – мало ли. Малейшее недомогание заставляло его рыться в справочниках и сличать с онкологическими симптомами насморк, озноб, кашель, ноющее колено, слезящийся глаз. Он едко высмеивал сам себя за этот оглушительный непрофессионализм, уговаривал, как мог, и даже пробовал пить валериану, но ничего не помогало. Подумывал даже проконсультироваться у Вальки Аксенова, бывшего однокашника – тот работал в Кащенко – но стало неловко.
Когда у Маши стала кружиться голова, он запаниковал. Голова кружилась несильно, но довольно часто. Кружащаяся голова – это было страшно. Это было прямым указанием на все, что угодно. Опухоль, аневризма, лейкоз? Он гонял Машу по врачам и советовался, советовался. Никто ничего не находил, и это было еще страшнее. Наконец старшая сестра, многоопытная Нина Федосеевна, которую все звали просто «Федосевна» и, иногда, за внушительные габариты и зычный голос, «Генерал», спросила:
– А она часом не беременная у тебя?
Собственно, вопрос этот назрел у многих. Но задать его решилась только Федосевна: было неловко, девка все-таки не замужем.
Андрей Петрович помрачнел. И он думал об этом, особенно когда вспоминал тот недвусмысленный синяк под скулой. Но после этого, насколько он мог понять, дочь больше ни с кем не встречалась, хотя некий Павел Аникеев звонил регулярно и даже прислал два письма. Что же, вот так, с одного раза? Это слишком нелепо. И потом, анализ крови показал бы.
Анализ крови и показал. Еще неделю назад врач-гематолог слегка даже разочарованно – с какой ерундой приходится иметь дело! – озвучила ей «приговор»: восемь недель. Конечно, Маша сказала папе, что все в порядке. К счастью, гематолог сидела в дальнем корпусе Боткинской и лично с папой знакома не была.
Всю эту неделю она промаялась. У нее была еще буквально пара недель, чтобы принять решение. Если аборт, нужен врач и деньги. Ну, деньги она как-то придумает, как добыть, что-нибудь провернет с папой, заморочит голову. Но где взять врача? Да еще такого, чтобы и не угробил, и не донес папе.
Или оставить? Но это вообще кошмар какой-то. Зачем ей ребенок Аникеева? Она с сомнением прислушивалась к тому, что происходит внутри нее, но ничего не чувствовала. Порывшись в папиных справочниках, нашла изображение двухмесячного эмбриона и попыталась представить его в себе. Даже сняла одежду и спустила трусы. Никакого результата. Живот пока был какой обычно. Она осторожно помяла его, пытаясь что-нибудь нащупать, но испугалась, что раздавит эмбрион, и отдернула руки.
Ужасно. Конечно, она хотела в будущем детей, но любимых, желанных, от горячо любимого и единственного. Это даже нечестно по отношению к ребенку, которого она не сможет любить.
Надо было звонить Аникееву, как ни крути. Он заварил – ему и расхлебывать, пусть ищет врача. Возможно, у Фиры кто-то остался из уцелевших знакомых отца, но в своей компании она бы ни за что не призналась, хотя знала, что не встретит осуждения. Регине она сказала. Регина ужаснулась, очень устыдилась несработавшей аскорбинки, но помочь ничем не смогла. Предложила, правда, узнать у Ирки Фетисовой – та не ограничивалась со своими кавалерами только прогулками под ручку и про «все такое» много знала. Но и Ирку Маша отвергла. Они не любили друг друга подсознательной классовой нелюбовью, а тут еще в сентябре Регина, которая совсем забросила Ирку, выкинула прощальный фортель: села не с ней, на галерке, где так удобно было шептаться и переписываться, а во втором ряду, прямо перед носом преподавателя, вместе с Машей, и что-то усердно все время конспектировала. Когда перед лекцией Ирка это увидела, она сначала решила, что это просто недоразумение и Регина ее не видит.
– Гууууль? – крикнула она сверху.
В голосе было недоумение и, немного, страх. С ней не очень-то дружили, Регина была ей нужна.
Регина обернулась, поискала глазами Ирку, нашла и, дружелюбно ей помахав, отвернулась. Белобрысая задавака Тарасевич рылась в сумке и делала вид, что к ней это вообще не относится.
Так все и кончилось.
Да, идти к Ирке не стоило.
Маша нашла бумажку с телефоном – сама бы выбросила, но отец сохранил, у него все бумаги всегда были в порядке. Внутренне корчась от отвращения – сразу вспомнились и ночь, и синяки, и похмельная тоска – набрала номер. Подошла, по-видимому, одна из старушек-соседок.
– Здравствуйте, – сказала Маша. – Позовите, пожалуйста, Павла.
– А кто это говорит? – спросила старушка.
– А
– Это его мать! – мгновенно, как будто ждала этого выпада, как будто первый вопрос был умело подготовленным манком в ловушку, взвилась старуха.
«Мамаша» – вспомнила Маша.
– Меня зовут Мария, – сказала она. Нет смысла конфликтовать.
– А фамилия у вас есть, Мария?
– Есть, – прямо ответила Маша на поставленный вопрос и замолчала.
Нет, конфликта не избежать. Старуха действительно начала выкрикивать что-то возмущенное, как послышался мужской голос, звуки приглушенного спора, и в трубке возник Аникеев:
– Маша? Маша, это вы?
– Да, – сказала Маша и удивилась, что ей не противно. Даже некое облегчение и надежда, что кто-то решит ее проблему.
– Маша, я звонил вам, – заторопился Аникеев, – и письма еще писал, вы, наверное, не получили, наверное, адрес был…
– Нет. Я получила, – равнодушно сказала Маша. – Но читать не стала.
Она правда их не читала. Аникеев осекся и замолчал.
– И я никогда бы не позвонила вам, – жестоко продолжила Маша и, решив не тянуть, сразу добавила: – Дело в том, что я беременна. Естественно, от вас.
– Ааа… – протянул Аникеев и замолчал.
В трубке стало слышно, как где-то в глубине квартиры ругается мамаша. Пауза затянулась.
– Что молчите? – спросила Маша.
На самом деле она тоже не очень понимала, что говорить дальше.
– Ааа… – опять сказал Аникеев, – ааа… вы давно знаете?
– Какое это имеет значение?! Недавно! Две недели!
Аникеев окончательно исчез.
– Алло?
– Я здесь, – неожиданно он заговорил довольно решительно. – Знаете что? Давайте повидаемся! Нам надо повидаться. Это не надо обсуждать по телефону, да и мамаша здесь, давайте повидаемся!
– Ну… давайте, – сказала Маша.
В самом деле, не по телефону же.
Он пришел на встречу с гладиолусами.
Если представить мысленно некую ось, на одном конце которой будут рассудительные и практичные люди, а на другом – Регина, то сейчас Аникеев абсолютно точно претендовал на то, чтобы Регину потеснить. Гладиолусы!!!
Маше пришлось их взять, и толстые стебли с тяжелыми цветками мгновенно оттянули руку.
Она устало посмотрела на Аникеева – у нее не было сил возмущаться.
– Пойдемте, – сказал Аникеев и взял ее под свободный локоть.
У него явно был какой-то план.
Планом оказалось кафе-мороженое на улице Горького. Какая банальность.
Сели, заказали.
– Может быть, вина? – спросил Аникеев и тут же смутился: обоим моментально вспомнилась их ночь. И потом, беременным же нельзя?
– Конечно. Вина. Отлично, – сказала Маша. – Заказывайте, заказывайте!
С Аникеевым почему-то хотелось быть стервой, и если даже бы она и не была беременна, стервой все равно нравилось бы быть. Он был какой-то покорный, этот Аникеев. Мы ведь всегда настраиваем собеседника на определенное к себе отношение.
Стали ждать заказ.
Тяжелые и длинные гладиолусы Маша положила на край стола. Вынырнул официант с вазой, поставил, но они перевешивали, и ваза падала. Помаявшись, официант унес цветы вместе с вазой.
Больше смотреть было не на что, пришлось смотреть друг на друга.
Аникеев был неприятный: невысокий, полный, немного одутловатое лицо нездорового цвета. Разве глаза у него были ничего: карие, живые, неглупые. Но он старался не встречаться с ней взглядом.
– Что, Павел, делать будем? – спросила Маша.
Видимо, на гладиолусах и кафе запас его инициативы иссяк.
– Он поднял на нее глаза:
– А вы что думаете?
– Аборт, что еще.
– Аборт?