Наталия Репина – Пролог (страница 32)

Но когда обнаружилась, что Паулина не переборщила, Регина совершенно ясно поняла, что так оно и надо, что это входит в грандиозность сегодняшнего дня, и косметику надо, безусловно, оставлять. И она даже позволила распустить себе волосы и завить их кончики.

В десять часов утра отредактированная Регина с подробным планом проезда в руках, а также адресом – на всякий случай – Паулины покинула гостеприимный театр, к стыду своему, не без облегчения, ибо уже несколько устала от активной Паулининой заботы и ее неуместного смеха.

Русский театр на улице Ленина располагался менее удачно, чем латвийский – здесь не было никаких сквериков, под деревьями которых так удобно стоять незамеченной, наблюдая за входом в театр. Максимум, что здесь можно было сделать, – это перейти на другую сторону и надеяться, что Регина увидит Половнева раньше, чем он ее.

Она еще раз обдумала все варианты. Вот она видит его и подходит. А если он не один? И если она его пропустит? А может быть, он вообще сегодня по каким-то причинам не придет в театр? Ни для одного варианта у нее не нашлось достойного плана действий.

И еще очень хотелось есть.

Она рискнула отбежать в булочную и купила себе вкусную сдобу с обсыпающейся сахарной пудрой. Второй бросок был совершен после мучительных раздумий еще дальше – за кефиром. Это дало ей сил еще на два часа.

Народу действительно в театр входило довольно много. Но Половнев не появлялся. Беда была в том, что она не могла ждать, как вчера, до вечера. Пять часов было крайним сроком: надо успеть добраться до Резекне, а оттуда прямо на вечерний псковский поезд в Москву. Быстрее, но дороже – поезд «Рига – Псков». Но это на крайний случай.

Она изучила уже всех продавцов за ближайшими витринами и официантов в кафе – что хуже, и они не без любопытства изучили ее. Посчитала точное количество шагов от одного перекрестка до другого. Несколько раз переходила дорогу, вплотную подбиралась к двери служебного входа и поспешно уходила, почти убегала – это было похоже на игру кошки с пойманной мышкой. Еще через три часа она устала. Поток входящих иссяк: очевидно, все, кто должен был прийти в театр, пришли. Половнева среди них не было.

К тому же опять пошел дождь: сильно подул ветер, принес солоноватую свежесть, потом стало темнеть и полило. Что неприятно, туч, которые при ветре быстро бы унесло вместе с дождем, не было. Вместо этого небо затянуло сплошным серым, а это значило несильные, но постоянные осадки до вечера, до завтра, до конца света. Она открыла зонт.

Тут она и увидела Половнева. Он вышел из театра (упустила-таки!) с двумя мужчинами и остановился у входа, под козырьком. Судя по всему, они заканчивали беседу, прежде чем разойтись в разные стороны. Говорили в основном собеседники, Половнев изредка кивал и скучающе поглядывал по сторонам, явно тяготясь беседой. Один раз его взгляд скользнул по противоположной стороне улицы, и Регина инстинктивно, не успев осознать своих действий, отступила за тяжелую открытую дверь кафетерия.

Наконец мужчины обменялись рукопожатиями – Половнев жал руки особенно усердно, то ли компенсируя свое равнодушие, то ли радуясь, что все закончилось – и действительно отправились в разные стороны. Один, в плаще и шляпе, поднял воротник и, прыгая через лужи, поспешно перебежал через дорогу. Пройдя совсем рядом с Региной и бросив на нее равнодушный взгляд, он нырнул в кафетерий. Второй, в костюме и при этом в ярком шерстяном шарфе, вернулся в театр, а Половнев, пройдя метров двадцать, остановился на троллейбусной остановке.

Ждать больше было нечего, ради этого она сюда приехала, пора действовать. Но Регина как будто вросла в дубовую дверь кафетерия. Она мешала прохожим, получила уже пару раздраженных комментариев, в том числе и по-русски, но не могла заставить себя сдвинуться с места. Половнев стоял, все так же скучающе поглядывал по сторонам и, как показалось Регине, несколько раз довольно внимательно глянул в ее сторону. Но она была теперь надежно укрыта не только дверью, но и немолодой толстухой с капризной девочкой, которые затеяли ссору прямо у входа.

– Ne gribu, neee gribuuu, – ныла девочка, и Регина, глядя в напряжении на противоположную сторону улицы, торопливо и бесцельно пыталась решить, связано ли ее нытье с грибами, или это просто фонетика.

Ссорящиеся не только надежно укрывали ее, но и мешали видеть, что происходит на противоположной стороне улицы, и когда она выглянула из-за них в очередной раз, то увидела, что к остановке подходит троллейбус. Была еще надежда, что это не тот номер, но Половнев вышел вперед, под дождь, поближе к бордюру, и, зажав тяжелую папку под мышкой, стал рыться в карманах, по-видимому в поисках мелочи. Зонта у него не было.

– Сейчас или никогда, – пропел голос в Регининой голове. Кажется, это Штольц говорил Обломову: «Сейчас или никогда».

Троллейбус остановился и открыл двери. Половнев шагнул к ним, пережидая выходящих пассажиров. Регина выскочила из-за толстухи, пробежала несколько шагов по своей стороне улицы в сторону остановки – и опять замерла. Она не могла. Что-то не пускало ее. Она не могла.

Замерев, она наблюдала, как Половнев сел в троллейбус. Народу в нем было немного, но все сидячие места оказались заняты, и она увидела, как он заплатил кондукторше, прошел в середину салона и встал, взявшись за поручень, лицом к ней. Троллейбус слегка дернулся, трогаясь с места, и поехал, набирая ход.

Регина бессмысленно проводила троллейбус взглядом, и только когда он отъехал метров на сто и стал размываться ровным и сильным дождем, поняла всю непоправимую бестолковость своих действий. Она громко ахнула – несколько человек с недоумением глянуло на нее из-под зонтов – и ринулась за троллейбусом, лавируя между теми, кто шел навстречу, обгоняя тех, кто шел с ней в одном направлении, всхлипывая и поминутно цепляясь своим зонтом за чужие. Наконец она его закрыла и побежала дальше, не замечая дождя и только стряхивая с носа дождевые капли и слизывая те, которым удавалось добраться до губ.

Один раз она поскользнулась на мокром листе и несколько шагов пробежала почти на четвереньках, касаясь свободной рукой и зонтом асфальта, но выровнялась – только задела какого-то мужчину, который громко сказал ей вслед несколько резких слов.

Еще через несколько минут Регина поняла, что безнадежно отстала, и перешла на шаг, но продолжала бессмысленно идти по улице Ленина вслед ушедшему троллейбусу. Отчаяние ее было так велико, что она почти его не чувствовала.

Прохожие обращали на нее внимание. Она открыла зонт, хотя в этом не было смысла – она успела вымокнуть насквозь – но прохожие продолжали смотреть. Наконец ей попались две девушки, которые при виде ее переглянулись и захихикали, но потом одна из них, веснушчатая, с косами, уложенными сзади «бубликом», в ярком клетчатом платье, всмотревшись в Регинино лицо, что-то быстро сказала другой, толстенькой и курносой. Они остановились, остановили Регину, и курносая, порывшись в сумочке, протянула Регине клетчатый носовой платок. Регина недоуменно взяла и посмотрела на девушек. Веснушчатая опять что-то быстро сказала, уже ей. «Es ne saprotu», – виновато сказала Регина. Так ее научила Паулина. «Вам надо вытирать лицо», – сказала веснушчатая. Регина провела платком по мокрому лицу, посмотрела и ужаснулась. Паулинин театральный грим. Он потек под дождем. Платок был в бежевых, красных и черных разводах. Толстуха сочувственно улыбнулась и, еще раз порывшись в сумочке, дала ей зеркало. Держать и платок, и зеркало было нечем, веснушчатая взяла у нее зонт и подняла над ее головой. Регина стала поспешно вытирать лицо. Так они и стояли: Веснушчатая держала зонт над Региной, толстуха – над собой и над подругой.

После «умывания» платок превратился в грязную тряпочку. Регина растерянно протянула его девушкам, но толстуха мягко и решительно отодвинула Регинину руку. Регина нерешительно улыбнулась. Девушки быстро и с облегчением заговорили, вручили ей назад зонт и пошли дальше по улице, не оглядываясь и как будто сразу забыв про нее. Регина машинально сделала несколько шагов им вслед, но потом посмотрела на часы и как-то очень буднично поняла, что пора на вокзал. В Москву, в Москву. Сентябрь на носу.

– О Боже! – сказала Маша, когда Регина в Москве рассказала ей про эту поездку. – Надеюсь, он тебя не заметил?

– Ну что ты! Конечно, нет! – с горячностью сказала Регина, лишний раз поражаясь тому, какие они разные и какая Маша замечательная. Она-то, Регина, тешила себя надеждой, что Половнев ее заметил.

Половнев Регину, конечно, заметил. Он вообще замечал гораздо больше, чем думали другие, – на это Регина и надеялась. Но сначала у него не было уверенности, что Регина приехала к нему. Она просто стояла на другой стороне улицы и даже на него не смотрела. Возможно, подумал он, ей будет неприятна встреча с ним здесь, в Риге. Возможно, она уже с кем-то встречается (здесь он кривил душой, свидание Регины с кем-то в центре латвийской столицы было маловероятно). И, наконец, он не был уверен, что сам хочет сейчас с ней увидеться. Он иногда скучал по ней, но при общении количество усилий, которое приходилось затрачивать, чтобы преодолеть ее смущение и косноязычие, было так велико, что он не всегда находил для этого силы. Сейчас он был вымотан разговором с главным художником и режиссером-ассистентом и не хотел никого видеть.