Наталия Репина – Пролог (страница 30)

Солнце уже садилось, оно стало густо-желтым, почти оранжевым, вода тоже приобрела золотистый оттенок и блестела нестерпимо. Но он шел спиной к солнцу, лишь машинально прикладывая руку к нагретому затылку.

Когда запоздалых курортников, добирающих последний загар, стало попадаться все больше, он опять свернул в лес; отряхнул там одну о другую ступни, надел сандалии и пошел к станции. Он оказался в Дубулты.

Настроение от этого небольшого путешествия почему-то стало лучше. В полупустой электричке (в это время все, кто работал в Риге, ехали домой, и переполнены были встречные поезда) он опять подумал о Фаине, ее тихости и прозрачности. Вот это слово особенно не давало покоя – прозрачность, в ней, что ли, было дело. Когда он шел сейчас по кромке воды и слабеющие волны ополаскивали его бледные городские ноги, там тоже была эта прозрачность. Щиколотки, пальцы, невысокий костлявый подъем с редкими волосками – все это омывалось прозрачной перламутровой водой и мерцало сквозь нее не как реальное, телесное, ему принадлежащее, а как чужое, с той стороны, de profundis. Но как же это связано с Фаиной? С чем именно? Все это опять не получалось додумать и, более того, надо было отложить во имя проклятого Шекспира.

В театр совсем не хотелось. Мало того что не шла работа, ему еще и не удалось найти там никакого общения. Он вообще трудно сходился с людьми, единственный с детства закадычный дружок Сережка погиб в сорок втором. «Друг» было для него слишком серьезным понятием. Друг, как духовник, должен знать всю твою жизнь с детства, твои пристрастия и неприязни, страхи и неудачи, и чем больше времени проходило, тем больше требовалось бы рассказать этому потенциальному другу. Наконец наступил такой момент, когда он понял, что ему уже не хочется ни с кем делиться, поздно, слишком много всего, уже не расскажешь. Плюс, конечно, это вечное проклятие «нупонятно», на которое всегда можно было нарваться.

Женщины же обращали на него внимание: он был довольно красив, к тому же привлекали его вполне романтические замкнутость и одиночество. Но после Фаины он зарекся связывать себя отношениями с искренними женщинами – это выходит боком – ограничиваясь доверительным приятельствованием, как с Софьей. Она, наверное, не отказалась бы и от большего, и его, что греха таить, к ней иногда тянуло, но нет. Но другие, к сожалению, и вовсе не задевали его, оставляли равнодушным, и он лишь время от времени кратковременно поддавался чьим-то чарам – вернее, позволял себя увлечь, но сразу рвал отношения, как только чувствовал, что они грозят затянуться.

Театральная публика была на его вкус развязной и нахрапистой. Театр бурлил романами, они имели в театральном быту не меньшее значение, чем новая постановка и распределение ролей. Новый человек, мужчина, зрелых сорока лет, холостой и приятный на вид, сначала показался подарком. И то, что он ловко избегал расставляемых сетей, только усиливало азарт. Ставки росли, соседку-гримершу ловили, зажимали в углу, выспрашивали горячим шепотом насчет, может быть, писем, пахнущих «Красной Москвой», насчет, может быть, фотокарточки на трюмо – но гримерша знала не больше остальных, хоть ей и самой было интересно. Наконец стало понятно, что Алексей не «набивает себе цену» и не «выбирает», как сочли некоторые – он просто не хочет заводить никаких романов. Это разозлило театральных дам не меньше, чем чичиковское внимание к дочке губернатора на злополучном балу. Половнев стал «занудой», «пижоном», «скучным, как прибалтийский дождь». Его оставили в покое, но невзлюбили. Мужчины же, чьи традиционные пиры он также не жаловал, признали его некомпанейским и тоже «пижоном».

К концу второй недели Регина была окончательно деморализована. Она навестила всех школьных подруг – но с ними вдруг оказалось скучно. Девчонки были все в ухажерах, романах, кто-то уже вышел замуж, а кто и ждал ребенка. Ее столичные рассказы о новой кинопостановке и о том, какой трудный предмет историческая грамматика, не вызвали интереса – своих учебных заведений в Острове не было, учебе девчонки предпочитали семьи, и лишь одна девочка из их класса, Таня Панова, училась в Псковском университете, но на географическом, и они тоже не нашли общего языка.

Мама и бабушка первые три дня больше занимались ее желудком, потом свозили погордиться ко всем родственникам: и в Пучеж, и в Новоржев, и в Опочку, а потом оставили в покое. Она бы с удовольствием показалась бы теперь богу-отцу, но отца уже два года как не было в живых. После освобождения Псковщины его отправили куда-то в Среднюю Азию – дома на эту тему был наложен запрет, и Регина только косвенно узнала, что за год до ее поступления ему позволили вернуться в Москву, но не в свою старую квартиру на Волхонке, конечно. По слухам, он сошелся с какой-то женщиной чуть ли не в Коломенском, где и жил в ее доме, в частном секторе. О том, что он умер, Регина и мама узнали случайно. Женщина эта, из Коломенского, знала об их существовании, но искать их не стала: ей было достаточно законной семьи, которая, оказывается, у отца была и с которой теперь приходилось заниматься нотариальными проблемами. Не хватало еще незаконной дочери из Псковской области. А узнали они, потому что им позвонила отцовская институтская подруга Валентина, которая была одной из немногих навещавших отца в Острове и которой Регинина мама нравилась. Но на похороны они уже не успели – может, и к лучшему. Отец продолжил свое призрачное существование в Регинином сознании, то есть, как и подобает божеству, оказался бессмертен. Жаль только, что он так и не успел начать уважать свою дочь, которая поступила в московский институт и училась вполне сносно, несмотря на то, что работала.

Каждое утро Регина просыпалась с тоскливым чувством бесконечного пустого дня и бесконечной пустой жизни впереди. Эйфорическое озарение, посетившее ее в поезде, больше не повторялось, и она вяло занималась какими-то будничными и ненужными делами. По привычке, но механически, не думая, читала книги – островская библиотека теперь показалась ей очень скудной – а в детстве это было местом паломничества, волшебным миром. И так, кстати, во всем. Она узнала Москву и Половнева – и Остров свернулся до размеров старой черно-белой иллюстрации недобросовестного художника.

Она бродила по улицам, навещала потайные места детства: особо глубокие овраги и гроты, о которых не знала ни одна живая душа; подходила трогать стволы старых яблонь на окраине – они были так удобно извилисты, что на некоторых ветвях можно было сидеть, как в кресле, и в детстве она просиживала там часы с книжкой в руках. Теперь ни одна яблоня бы ее уже не выдержала, наверное.

Странно, она ведь и раньше приезжала на каникулы, но только теперь все так необратимо изменилось.

Несколько дней спустя она обратила внимание, что у мамы таинственный и немного растерянный вид. Регина наконец отвлеклась от себя, пригляделась и прислушалась – и поняла, что у мамы появился какой-то мужчина. Эта новость неприятно поразила ее. Жизнь продолжалась без нее, мама выпустила ее и занимается собой. Даже бабушка, казалось, больше была занята сидением на лавочке у подъезда и походами на рынок – что она делала до Регининого приезда и будет делать после. Жизнь шла своим чередом без нее и мимо нее. Было ли так в Москве, которая становилась ей все более близкой? Вот вопрос. В Москве работа, Маша, институт. Но больше нет Половнева. Когда она вернется, жизнь пойдет своим чередом, и она, больше по инерции, вместе с ней. Но по сути ни ей до этой жизни, ни жизни до нее не будет никакого дела. Останься она в Острове – придет пара бумаг из деканата и с работы, несколько писем от Маши, а потом ее уволят, исключат и позабудут, как будто и не было никогда. Но теперь, без Половнева, ее это мало волновало. И вот вопрос, что же было для нее жизнью.

А дней за пять до отъезда она вдруг поняла, что находится очень близко от Половнева: из Острова в Латвию ходили автобусы: хочешь – в Алуксне, хочешь – в Резекне. Как она сразу не сообразила! Это открытие мгновенно сделало существование осмысленным. Надо поехать! Взять и съездить к нему, в выходные перед Москвой. В субботу или воскресенье. У нее уже был обратный билет на поезд из Пскова, но можно вернуться к вечеру в Псков. Это все можно, можно провернуть. Дело не в этом, а в том, что она ему скажет, когда окажется у служебного входа в театр. Может, экскурсия? А где остальные? Как где, в гостинице, не вместе же со всеми идти. А что за экскурсия? Ну, просто такая экскурсия, девочки позвали, островские. Там, например, от… библиотеки повезли, вернее, от краеведческого кружка при библиотеке. Такой, кстати, действительно был и она даже одно время в детстве в него ходила. Было место, и ее взяли. А что? Неплохо.

Она стала готовиться и мгновенно ожила. Создание диких планов и их осуществление было Регининым коньком.

Собственно, подготовки особой не требовалось. Маме вполне можно было сказать, что она едет, например, посмотреть Изборск. Стыдно сказать – одно из самых известных мест Псковщины, а она там ни разу не была. Хорошо, Изборск. Главное, чтобы мама не пошла провожать ее на автостанцию и не увидела, в какой автобус на самом деле она садится. Решено. Об Изборске было доложено в тот же вечер. Это вызвало некоторое удивление, но не встретило возражений. А по торопливому и тихому телефонному звонку Регина поняла, что мама, страшно сказать, рада: у нее освобождались выходные на таинственного поклонника. В другое время Регина бы обиделась, но теперь они с мамой выглядели примерно одинаково: как нашкодившие, но счастливые авантюристки. Смешно было, что они по сути скрывали друг от друга одно и то же.