Наталия Плехт – Якорь для Вирма (страница 27)

Если бы не клочья одежды и валявшиеся в кустах рваные ботинки, можно было бы подумать — привиделся. Хотя... вот же еще просека, отмечающая путь. Повезло, что туристов нет. А то бы уже и сфотографировали, и ментам донесли.

Вирм вернулся в знакомую гостиницу. Мэр начал беспокоиться, дважды перезванивал, пытался перевести разговор на льва — не оживет ли? Нет ли претензий к оплате, а то ворота хлебозавода только-только починили, не хотелось бы... Вирм заявил, что собирается поискать в окрестностях городка клад, и этим заставил мэра замолчать — тревожно и надолго.

Он действительно бродил по горам — каждый день — но не в поисках клада, в надежде увидеть скеля. Кромка его приветствовала. Клочья тумана выныривали из пещер и провалов, звали, выстилая тропу. Вирм освоился после пары прогулок. Перестал замечать бездну и не терял самообладание, даже если наглые летучие мыши в волосы вцеплялись. Далеко уходить пока не решался, хотя дорога была жесткой, без кисельно-болотистого чавканья и дрожи. Бродить по окрестностям обрыва надоело через три дня. Ни одной живой души, только светлячки.

Заскучать из-за однообразия впечатлений или сделать какую-нибудь глупость Вирм не успел. Уехал к Ане. Хотелось кому-нибудь рассказать о крепости, каменщиках и молоточке.

Разговоры успокоили душу. Отогнали неуютную мысль о галлюцинациях — Аня бы заметила неладное — помогли сформулировать самые неотложные вопросы к скелю.

К провалу поехали через неделю. В городок добрались вечером, заночевали в ставшей родной гостинице, в разных номерах. Наутро пошли на прогулку и встретили скеля. Тот рассыпался в скрипучих благодарностях — за молоточек. Сообщил, что ищет подходящую гору — та, в которой он собрался устраивать себе защищенную спальню, молоточку не подошла.

— Он оказался капризным. Не хочет строить наспех. Требует, чтобы я читал наговоры в зимнее и летнее солнцестояние. Иначе, мол, ничего не получится. То, что строится на века, за неделю выстроить не получится.

Аня смотрела на него округлившимся глазами, но не визжала и не бежала прочь, и этим окончательно положила Вирма на лопатки.

Отношения развивались медленно. Никто не торопил коней. Аня соглашалась на прогулки сначала в осенних горах, а потом уже и в зимних. Надоумила Вирма пригласить скеля в дом, что дало начало череде чаепитий и неспешных разговоров. Скель, ждавший зимнего солнцестояния, охотно приходил в гости.

Иногда к столу подсаживалась Гуля. Молчала, прятала лицо, слушала скелевы рассказы. Аня и с ней как-то ухитрилась найти общий язык. Просматривала рисунки, расспрашивала, отнесла пачку акварелей в местное издательство, надеясь, что их возьмут как иллюстрации.

Вирм ждал — посоветует ли Аня забыть вирма как страшный сон, не подходить к Кромке, зажить земными заботами? Нет, не посоветовала. Планировала встречу Нового года, тревожилась о скеле, надзирала за Гулей, к которой начал захаживать местный писатель. Не навязывала свою волю, но как-то незаметно расставляла и людей и нелюдей по своим местам. Убедившись, что не будет ни слез, ни визга, ни требований стать нормальным человеком, Вирм пошел в атаку. При полном содействии Фати. Та сразу приняла Аню в доме, как будущую хозяйку, меню и дни генеральной уборки согласовывала, чем удивила Вирма до икоты — Кристинка не один год билась, но право на утренний омлет так и не отвоевала.

Новый год — праздник с тремя нулями — справили на славу: нарядили огромную пихту, созвали гостей, оделив приглашением и доктора без фонтана и доморощенного фантаста. В полночь вышли во двор, хлопали шампанским, запускали фейерверки целовались. Вирму в какой-то момент показалось, что в небе, расчерченном золотом и серебром, мелькнул змеиный силуэт. Наверное, показалось — никаких подозрительных жертв и разрушений в крае не было.

Любились и женились по весне. Вирм даже про Кромку забыл, закрутился в хлопотах и путешествиях. Чувствовал, что часть души оттаяла — та, которая змеем заморожена была. Вспоминал молодость, влюбленность в Ирину, и понимал — только часть. Раньше по-другому было. Прав скель насчет бездушия. Значит, надо умом замечать недочеты и исправлять — чтобы Аня о выборе не пожалела.

Эпилог. От зимы до лета

Скель

Скель не томился в ожидании зимнего солнцестояния — впервые за много десятилетий прекрасно проводил время с людьми. Новая подруга колдуна не боялась магии, светилась искренним любопытством, улаживала конфликты, одергивая Владимира Петровича и ловко манипулируя его домоправительницей. В долгих разговорах перебиралось прошлое — Анна умела задавать правильные вопросы и делать выводы.

— Я могу понять, почему змей попросил вас присмотреть за Владимиром. Друзья детства, общие деревянные игрушки и скользкий подоконник — это частенько перерастает в неоправданную заботу о ближнем. Но почему он — при врожденной кровожадности — спас Ярослава? Мне кажется, можно было найти другого якоря.

— Вполне вероятно, — согласился скель. — Я изложу свою догадку. Змей знал, что не каждый якорь сумеет удержать Владимира Петровича в момент закрепления отнорка. Ярослав Андреевич с этой задачей справился на отлично. Снятый хворец — не такая уж большая затрата сил, вложения змея окупились сторицей. А еще мне кажется, что он подыскивал не только якоря, еще и напарника для выхода на Кромку. Он понимал, что однажды уйдет. И не сомневался — если Владимир Петрович после этого выживет, то долго дома не просидит. Ярослав Андреевич — идеальный товарищ для прогулок по тропам Кромки. Бессердечный — шрам от хворца еще долго затягиваться будет; не обладающий магией, но с уважением относящийся к чужому дару. Любопытный, не болтливый, не алчный...

— Яр уехал.

Владимир напомнил об этом как минимум в пятидесятый раз.

— Как уехал, так и приедет, — отмахнулась Анна. — В чем-чем, а в этом — не сомневаюсь.

Убедившись, что ему достались понимающие собеседники, скель решился прикоснуться к деликатной теме. Описал шов на змеиной броне, пересказал слова вирма, с которым иногда болтал по вечерам: «Стежка-Дорожка. Он вышел на Кромку и попался ей под руку» и попытался объяснить людям суть проблемы.

— Стежка-Дорожка — обезумевшая богиня людских судеб, повредившаяся умом, но не утратившая силу. Темны облака, скрывающие правду о ее беде, это дело столь давно минувших дней, что мы можем только довольствоваться слухами. Точно известно одно: Стежку изуродовали псы Дикой Охоты при попустительстве Ярого. Одни говорят, что Стежка распорола все швы на первом свадебном платье Живы, помогая ей уйти от Ярого к Хмелю, и этим разозлила бога войны до такой степени, что он спустил на нее собак. Другие говорят, что псов натравила Дивна-охотница, бессменная королева зимне-небесных скачек. Якобы Стежка отказалась приметать ее стремя к стремени Ярого, не пожелав создавать новую божественную семью. Где правда, где ложь — нам теперь не узнать. Дивна, после следующей сотни охот, все-таки вышла замуж за Ярого. А Стежка-Дорожка надолго исчезла с глаз долой. Возможно, бродила по Кромке неузнанной — псы перекроили ее лицо и тело, наградив уродливыми шрамами и хромотой. Безумная старуха путешествовала между мирами, бормоча проклятья и меняя судьбы. Она сшивала скупца с транжирой, аскета со сластолюбицей, неуча с поэтессой. Хохотала, возвращаясь через годы — те, кого коснулась ее игла, мучались, обрывали жизни, сходили с ума.

Ее козни распознал Чур, бог-пограничник, сын Ярого и Живы. Он обратился к матери за советом и получил неожиданный ответ: «Не лишать же ее последнего развлечения. Пусть шьет и кроит, на ее века людей хватит. Тронет кого-то из богов — тогда и подумаем».

— Вы хотите сказать, что эта сумасшедшая сшила жизни Владимира и змея?

— Скорее — души, — поправил Анну скель.

— При всем моем уважении... эта история кажется несколько надуманной.

— Нет, Аня, — Владимир оторвался от созерцания огня в камине. — Это может быть правдой.

— Вы что-то помните?

— Наверное. Не хочу вспоминать и об этом говорить.

Скель поспешил заверить и Анну, и Владимира, что и наметка, и швы не вечны.

— Они могут разорваться, разойтись. Люди с сильной волей разделяли судьбы, не лишая себя жизни. Я не хотел вас обижать или пугать. Решил не утаивать знание — вдруг пригодится.

— Спасибо, — кивнул Владимир.

Ярослав. Возвращение

Дома дела пошли ни шатко, ни валко. Вроде бы, не на что жаловаться — Яра взял на работу бывший хозяин сети игровых автоматов. Дед внезапно уверовал в бога, после чего продал греховный бизнес и переориентировался с азарта на продовольствие. Магазины с дешевой крупой, томатной пастой и овощами выросли по городу, как грибы после дождя. А там и на край грибница разрослась. От избытка денег дед ударился в филантропию, начал финансировать духовой оркестр и строить филармонию. Жизнь Яра потекла в разъездах с объекта на объект: дед непременно посещал один из магазинов, — какой в голову придет, чтоб не угадали; потом проверял стройку, а день через день репетиции оркестра. Все было хорошо — и платил дед нормально, и не напрягал, Яр его мелкие заскоки еще с автоматов знал — а не лежала душа к делу. Раздражали строители-турки, льстивые продавщицы и менеджеры, натужно-бодрые музыканты.

Исчезла капля колдовства, к которой Яр привык в Красногорске. Здесь временами что-то чуял, а вытянуть наружу не мог. Казалось, вот-вот заговорит насмешливый херувим над вывеской туристического агентства в старом доме. Или — вот же, вроде бы лязгнул зубами фонтан-лев. Ан нет... Молчаливый камень, неподвижная бронза. Надо меньше себя накручивать.