Наталия Плехт – Якорь для Вирма (страница 15)

— Я с вами, Владимир Петрович.

— Нет, Надюша, — не оборачиваясь, ответил Вирм. — Это мы сами. Пойдем, Яр

Глава 7. На щите, но с победой (Владимир)

Сонька, не стеснявшаяся говорить неприятные слова в лицо, тыкать носом, как нашкодившего щенка в лужу, была абсолютно права. Получалось — рассчитывал, что Яр прикроет. Охрану с собой не потащил — это-то дело обычное, на предварительный осмотр без Сениных бойцов часто ездил, а вот что Надю с Петей во двор не позвал, звоночек серьезный. И получилось, как Сонька и говорила: вытащил тот, у кого над головой держали дубину. Спасибо тут маловато. Хворца отдать и растереть — в самый раз. Хотя бы пообещать: «Отдам и по асфальту разотру». Только вот одна незадача. Сдох хворец.

Вирм слазил в новенькую морозильную камеру, установленную в подвале дома, за час до приезда Софьи, перед пьянкой. Тварь странно скукожилась, мелкие лапы со щипчиками-клешнями прижались к туловищу, будто их зажигалкой опалили. Вирм тогда досадливо подумал, что змея бы позвать — «без якоря?» — и закрыл дверцу, передернувшись от прикосновения холода. Утром, перед выездом, заглянул проверить, а хворец уже тю-тю... треснул по шву и плавает в луже слизи, которую обычная заморозка не берет.

Сейчас с Яром о хворце заговаривать опасно. А вдруг потребует показать? Захочет успокоить душу, своими глазами увидеть, что паразит надежно запечатан в банке и не вырвется на свободу?

«Да... хворец-то не вырвется. Только Яр слиняет, если об этом пронюхает».

Вирм пнул пивную банку, уселся на стопку бетонных плит. Вид на клинику открывался шикарный, все как на ладони. Оптика приблизила фонтан. Хранительница — плосколицая, изъязвленная временем — удерживала на губах загадочную полуулыбку.

— Джоконда, так ее растак!

Яр, выбравший в качестве сиденья перевернутый деревянный ящик, коротко хохотнул. На этом общение и закончилось, смотрели молча каждый в свой бинокль. Прошло около часа. Статуя не подавала признаков жизни. Яр занервничал, почти оправдываться начал:

— Я это видел. Чем хочешь поклянусь. Она...

— Она может сколько угодно дремать, — успокоил его Вирм. — Пока не почует угрозу для себя или доктора. Очнулась она из-за меня. Хорошо, тебя опасным не посчитала. Полегли бы оба. Доктор привык своих наркоманов в смирительные рубашки увязывать, да капельницы ставить, не реанимация у него, от удушения хрен бы откачали.

— Это я удачно зашел.

Цитата из старого фильма прозвучала удивительно к месту. Вирм хотел повторить: «Я перед тобой в долгу», но шутки и серьезные разговоры оборвало движение каменных век. Из нового корпуса, цокая каблучками, вышла медсестра в форменном салатовом халате. Статуя проводила ее цепким взглядом, гроздь давить не стала и окаменела, когда девушка скрылась в старом доме.

— Так я и думал, — сам себе кивнул Вирм. — В особняк ей хода нет. Придется доктору открывать нам парадную дверь и троекратно приглашать внутрь.

— Почему троекратно?

— На всякий случай. Не отвалится у него язык, а мне спокойнее будет. Сейчас я ему позвоню, скажу, что мы еще понаблюдаем, а потом в дом придем.

Он переключил телефон на громкую связь. Геннадий Сергеевич, тот еще жук, услышав о парадном входе, заюлил: «Там, кажется, кирпичом заложено. Это сколько придется ломать...»

— Вы уж определитесь, что вам дороже: интерьер или безопасность персонала и пациентов, — посоветовал Вирм. — Как решите, сообщите результат, чтоб я на стройке с биноклем зря не просиживал.

Геннадий Сергеевич определился мгновенно. Вспомнил, что дверной проем не кирпичом заложен, а гипсокартонными листами забит, и пообещал, что санитары за полчаса обеспечат свободный вход-выход на улицу через парадное крыльцо.

— Вот и славно. Как закончите со строительными работами, позвоните.

— Слышь, — Яр отложил бинокль, заерзал на ящике, — расскажи пока про ожившие вазы с фруктами. Интересно же!

Вирм почувствовал, поверил — Яру действительно интересно. Игорь методично накапливал информацию, Кристина не требовала объяснений, а если что-то и слушала, всегда с преувеличенной внимательностью, отыскивая повод, чтобы перевести разговор на очередную покупку. С Ириной они учились вместе... Вирм вспомнил промозглую, отделанную стылым мрамором кофейню в подвале, Виктора Ивановича с его неспешными рассказами, и признался:

— Я сам о живом камне не особо много знаю. Мне рассказывали, что мастеров, которые защиту на дома ставили, по пальцам можно пересчитать. На одной руке хватит. Мало дар иметь, надо выучиться, в подмастерьях дома три-четыре заговорить, а на это годы уходят — с фундамента начни, крышей закончи. Потом попробуй заказчика отыщи: не каждый тысячи золотом отваливать будет за то, что его семейство львы у парадного оберегут, или гирлянды цветочные зло в дом не пустят. Слишком долго, слишком дорого, слишком зыбко. В общем, настоящие дома-крепости та еще диковинка. Второй такой фонтан мы вряд ли встретим, доктор, считай, бриллиант в куче навоза отыскал. Беда в том, что от заговоренных домов зараза оживления расползается. Как плесень, которая хорошие вещи портит.

— Думаешь, и тут поползла? — Яр недоверчиво осмотрел невысокие дома, прячущиеся в зелени. — И что теперь? Как это проявится?

— Как? Не угадаешь. Это как дичок в саду, может сладкие фрукты принести, а может мелочь и горечь. Бывает, что оживший камень о людях заботится, удача им прет, бывает — жизнь вытягивает, жильцы пачками мрут. А еще, если асфальт по старому булыжнику положен, дорога проклятой становится, или перекресток. Тачки на пустом месте бьются, хоть обвешай светофорами и трех регулировщиков поставь.

Яр передернулся, словно от холода.

— Перекресток мне ни разу чистить не приходилось, — продолжил Вирм. — Только дома. Дед Витя, мой первый заказчик, не деньгами расплатился, а знаниями. Деньги тоже дал какие-то, по мелочи, но главное — глаза на мир мне открыл. Он к нам с Ириной в кофейне подошел. К делу подошел издалека, запорошил мозги сказками и легендами, потом, как бы невзначай, ввернул, что силы у моего змея немереные, его бы силы, да на благое дело... Помнится, у меня кофе поперек горла встал. Я-то думал, кроме Ирки никто о вирме не знает. Мы его поначалу в городе не выпускали, уезжали на электричке, в перелесках прятались. И тут дед незнакомый с такими речами. Я его сразу не придушил, потому что в людном месте встретились, а после Ирка сказала: «С ума сошел? У него хоть чему-то научиться можно! Ты же не собираешься всю жизнь по лесам скитаться?»

Раньше горчило, давило — был бы тогда один, без Ирины, так и убрался в какую-то глухомань. И она бы жива осталась, и... С годами Вирм понял, что в сплетении тропок не угадаешь, на какую ступить. Ирка была якорем, к ней змей и вылетел в первый раз. Может, без нее так бы и жили, каждый в своем мире, может, Вирм бы свихнулся от раздвоенности, жажды полета и странных снов. Если бы сбежал, не стал у деда крохи знаний выпрашивать, долго ли без дела смог в лесу или в деревне просидеть? Силы-то у вирма действительно немереные, куда бы их было прикладывать?

От давних сожалений Вирм отмахнулся, нет нужды их Яру пересказывать. Вот дед Витя и его тетради — это тема. Об этом можно и нужно поговорить, не отрываясь от фонтана и бинокля.

Он постарался вместить в рассказ самое главное и важное. Дед Витя, Виктор Иванович, и сам был немного не от мира сего. Тень вирма за спиной дембеля Вовы разглядел, силу почуял, и увидел в ней спасение. Две тропки в одну слились: отец Виктора Ивановича до революции подмастерьем на двух заговоренных домах отработал, записи вел, сыну оставил; а еще — по совпадению — две комнаты в коммуналке по ордеру получил в трехэтажном доме-обереге. Получил давно, перед войной, забот не знал, кроме свар с соседями, и радовался. Защита к подмастерью и его семейству относилась снисходительно, признавала таившуюся в людях волшбу. Беды посыпались, как горох, на старости Виктора Ивановича, когда дом ретиво перестраивать начали. Первый этаж поделили между собой бутики и магазины деликатесов, выраставшие по городу, как грибы после дождя. Новые хозяева нанимали строителей, выбивали одряхлевшие, посаженные на кровь рамы, сносили капитальные стены, не беспокоясь о трещавших балках перекрытий. Дом огрызался, увечил шабашников, сбрасывал с фасада вывески, уродовавшие заговоренную лепнину. Битва закончилась победой людей — кованые решетки и парадный подъезд исчезли, их сменили огромные витрины с пластиковыми манекенами, следы от сбитой лепнины укрыла плитка и россыпи светящихся по ночам букв. Дом проиграл и решил выместить зло на оставшихся жильцах.

Тени оживали вечером. Сумрачные усики-щупальца вползали в комнаты, приникали к теплой плоти, жадно пили дневную радость и надежды на будущее. Стены оплетал невидимый ковер из сухих ветвей и жухлых листьев. В закутках темных коридоров и светлых комнат поселился неистребимый запах тлена. Болезни непременно приводили к смерти, случайности оборачивались бедами. Падали доселе незыблемые балконы, поддерживаемые лиственными лапами, сминались тела и припаркованные во дворе машины.

Виктор Иванович запаниковал. Ему не хотелось умирать от прикосновения озлобленного камня, равно как и оставлять внукам сомнительное по ценности наследство. Он попытался продать квартиру, но дом отпугивал покупателей и посредников, обваливая им на головы пласты штукатурки и антресоли, заставляя ломать ноги на выщербленных лестницах. В тетрадях отца, не решившегося в свое время уехать в Европу за мастером, нашлись отрывочные сведения о том, как разрушить защиту. Усмирить ее было невозможно, да и уничтожить непросто, в записях упоминались «тати крылатые, колдуном и диаволом понукаемые», за ними следовала лекция о тушении пожаров, драконьим дыханием вызыванных, и несколько сомнительных абзацев о морозной смерти и василисках.