Наталия Плехт – Остров Карачун (страница 7)

Договорить ей не дали. Пассажиры из автобуса, оценившие размер каменной ладони и состояние грузовика, немного пришли в себя и бросились благодарить спасительницу.

– Матушка-Жива помогла, – ответила им Улита, перекрывая гомон. – Шероховик к людям равнодушен, а Жива крикнула Удельнице, та нити жизней придержала, позволила мне заклинание прочитать. К священным деревьям сходите, вознесите хвалу, что богини наш остров без присмотра не оставляют.

Подъехавшая милиция перегородила дорогу, баба Уля взяла Галю за руку, перевела на другую сторону. Барьер из бетона что-то прошептал, голос камня отдался дурнотой и тоской по дому – дому, которого она не помнила. Галя расплакалась и баба Уля, причитая, повела ее домой. На рынок они на той неделе не добрались – к ним приходили врачи, скальники, благодарные люди, приносившие Улите дары за спасение.

После проявления силы Галину начали обучать. Школы и святилищ у скальников не было, знания передавались от наставника к ученику, из-за малого количества владеющих даром.

– Нас меньше, чем волхвов, – объяснила ей бабушка Уля, прежде чем они пошли знакомиться с дедом Ерофеем. – Здешних богов все знают, даже если не чтут, и когда маленький волхв превращается или огненный шар в ладони катать начинает, все понимают, что надо делать. Выбирают Берлогу – кто-то поближе к дому, кто-то по отзывам – и ребенка отвозят на обучение. Мы, скальники, пришельцы из других миров. О себе и своем боге мало что знаем, растеряли память в странствиях. Если кто-то в столицу попадет по туманным тропкам – спасаясь бегством или толкаемый любопытством – то может жизнь прожить, так и не узнав, что на юге сородичи колдуют. Мы о себе громко не рассказываем, храмов не строим, магазинчики не держим, живем неприметно.

Галя слушала и кивала, не решаясь спросить, сколько же всего на острове волхвов. Кузьма дружил с Андреем, превращавшимся в медвежонка. Анфиса морщила носик и говорила, что Андрей слишком большой и неуклюжий, может наступить, а потом начинает извиняться и рычит так, что ушки закладывает. Галя иногда приходила к Кузьме во двор, чтобы посмотреть на медвежонка, но он на нее внимания не обращал и часто уходил вместе с серым псом еще к какому-то приятелю. Галя привыкла к медвежонку, как к части мира, а сейчас задумалась: «А сколько их? По улицам медведи не гуляют. Стесняются? Нельзя? Или их тоже мало?»

Вопросы мелькали и исчезали. Знакомство с дедом Ерофеем заставило ее забыть о волхвах и ведьмах – после первой же прогулки рядом со старым скальником мир изменился, очаровал шепотом обработанного камня. Самым болтливым был мрамор. Галя удивлялась говорливости полированных плит, которыми облицовывали вестибюли зданий – лежавшие на полу постоянно жаловались, а те, что покрывали стены, сплетничали, распираемые подслушанной информацией. Дед Ерофей посмеивался, обещал:

– Привыкнешь. От них особой пользы нет, мы же не шпионим ни за кем, но поболтать иногда интересно.

Следующими говорунами оказались скульптуры в Священном Парке. И их рассказы нужно было делить натрое, Ерофей объяснил, почему.

– Раньше статуи богов не ваяли. Не было такого у славян никогда, у них камень не в чести. Из дерева идолов резали, очень редко каменные глыбы подходящие чуть-чуть обтесывали. Но это было не изображение бога, скорее, знак, отметина места силы. Знак, который со временем сменили священные деревья – вот они шорохом ветвей волю свыше донести могут. Волхвы язык листвы почти позабыли, мало кто понимает, но кто понимает, тот и дуб, и яблоню, и клен всегда послушает, запомнит и другим перескажет. Поверят или нет – другое дело, но услышать можно.

– А статуи тогда зачем?

– Для красоты. Как дань уважения и в некотором роде похвальба. Вот мы, люди, какие! Изображаем богов искусно, по своему образу и подобию. Примите дар и радуйтесь тому, что мы вас не забываем и богато почитаем.

– Боги радуются?

– Богам все равно, – ответил дед Ерофей. – Чем бы люди ни тешились, лишь бы ничего не просили и не воевали.

Позже, уже в старших классах школы, изучив достаточное количество учебников истории, Галина поняла, что дед Ерофей объяснял все слишком прямолинейно – а, в общем-то, как еще объяснять семилетнему ребенку?

Парковое искусство вошло в моду на континенте около сотни лет назад. Вдоль аллей выстраивались горнисты и барабанщики, футболисты, легкоатлеты, стройные девочки с мячами и веслами – напоминая о том, что здоровый дух существует только в здоровом теле. Пропитанный колдовством Карачун сбрасывал с постаментов гипсовых хлеборобов со снопами, птичниц, кормивших цыплят, и детей, демонстрирующих прохожим початки кукурузы. Не терпел навязанного поветрия, а, может быть, стыдился перед богами. Это породило отдельное островное искусство, начавшееся с поставленной в парке статуи Велеса. Скульптор изваял скотьего бога сидящим на камне, прижимающим копытом к колену лист, испещренный загадочными письменами. Другой, нормальной человеческой рукой, Велес держал короткий узорчатый посох. Голову бога покрывал рогатый шлем, на плечи была наброшена шуба.

Скульптуру торжественно установили в начале короткой кипарисовой аллеи, и она быстро стала местом паломничества. Шли к ней не волхвы, которые к новшеству отнеслись настороженно и даже поговаривали о богохульстве. Шли простые люди, видевшие в мраморном олицетворении то, чего им не хватало в хвойных деревьях – суровое лицо, каменный взгляд, увесистость. Учитель Ерофея, враждовавший с волхвами, не удержался и пару раз заставил губы Велеса зашевелиться. Так, чтобы казалось, что статуя отвечает на просьбы. Это вызывало волну народного восхищения и головокружение у скульптора, уверовавшего, что он стал проводником божественной силы. В Священном Парке установили статуи Живы и Мокоши, мастерская скульптора разрослась до школы с тридцатью учениками, в путеводителе по острову появились новые отметки. Доля и Недоля за работой, склонившиеся над ткацкими станками, Удельница, поглаживающая злыдню, Авсень, взвешивающий на ладони гроздь винограда. Слава докатилась до столицы, и парк внесли в число особо охраняемых природно-ландшафтных и историко-археологических объектов.

У скальников, имевших власть над обработанным камнем, вошло в привычку оживлять скульптуры по праздникам, отдавая дань уважения чужим богам, позволившим им обосноваться на острове без лишения магии. С годами стало заметно, что скульптуры, стоявшие и сидевшие среди священных деревьев, изменились. Молитвы, просьбы, человеческое восхищение и заклинания подарили им душу. Мрамор еще нельзя было назвать живым, он не мог говорить и двигаться по своей воле, но редкие откровения дарили ясность в сложных вопросах, а пророчества часто сбывались.

Галина относилась к парковым скульптурам как к самым престарелым скальникам. Всегда внимательно выслушивала, не всему верила и не все выполняла. Каменный разум был похож на старческий – медлительностью, спутанностью воспоминаний и бесценными проблесками мудрости, накопленной веками. Она любила приходить в парк в будние дни, на закате, когда пелена сумерек неумолимо побеждала солнечный свет. Под кронами огромных деревьев темнело раньше, лица скульптур оживали, и Галина делилась с ними радостями и горестями, задавала вопросы и обдумывала ответы.

Ее уединение часто нарушали Анфиса с Кузьмой. Маленькая псица беспокоилась, утверждала, что долго рядом со статуями сидеть нельзя. Боялась, что Галина окаменеет. Это смешило – приходилось удерживаться от того, чтобы не пошалить, не уговорить Живу или Удельницу протянуть руку и погладить суетливую и озабоченную собачку. Галина понимала, что испугает Анфису и потеряет единственную подругу – ни с одной из девочек-одноклассниц не сложились теплые отношения. Только с бело-шоколадной псицей.

Повзрослев и вдоволь наговорившись с камнем, Галина решила, что отсутствие других приятельниц и друзей связано с человеческим недоверием к скальникам. Бабушку Улиту уважали, потому что она неоднократно призывала каменную Длань для благого дела. Спасала провалившихся в пропасть туристов, заключала в ловушку вооруженных бандитов, напавших на банк, подпирала стену дома, почти обрушившегося после взрыва бытового газа – творила видимые чудеса во благо. Она была исключением из правил – это Галина поняла не сразу. Подданных Шероховика, оживлявших обработанный камень, люди уважали, но недолюбливали. Боялись того, что мраморная плитка выдаст скальнику их секреты, опасались лживого совета или пророчества от статуи.

Еще через пару лет ей стало ясно: пусть недолюбливают. Лишь бы не преследовали. Лишь бы не повторилась страшная ситуация, случившаяся в ее родном мире. Галина узнала правду, и эта правда, рассказанная камнями, заставила ее задуматься – а может ли подобное повториться здесь?

Она любила уголок на окраине парка, вдали от выложенных тротуарной плиток дорожек, в стороне от священных деревьев – хаотично разросшиеся заросли, почти смыкающиеся с лесом и берегом речушки, берущей истоки в горах. Три необтесанные мраморные глыбы – черная, белая и серая – лежали на песчаном пятачке возле редких на Карачуне берез. Остров славился каштановыми аллеями, зажигавшими весенние свечки, в августе начинавшими швыряться колючими плодами, а к сентябрю одарявшими город вторым цветением. То тут, то там росли катальпы, подхватывающие эстафету у каштанов, высились черные орехи, опасно роняющие тяжелые плоды по осени, акации, липы, клены и платаны. А березы встречались очень редко – даже до исчезновения зимы им на Карачуне было слишком жарко.