Наталия Павловская – Истории для кино (страница 30)
В суфлерской будке – Пушку:
– Недурно! Понимаете: не-дур-но!
Последний вариант Лёдя уже выпевает, как песню, в номере Арендс.
– Неду-урно-о игра-али И-ирски-ий и Уте-е-есов!
– Мальчик мой, ты так возбужден…
– Но это же первая в моей жизни рецензия! Первая!
– Да, нужно это отметить…
Обольстительная дама обвивает руками шею Лёди. Газета с первой рецензией падает на пол из его слабеющих рук.
Раз в неделю Шпиглер раздает жалование артистам. Вручает конверт и Лёде.
Лёдя отходит в сторонку, заглядывает в конверт, но жалование из его рук нагло выхватывает Пушок. Суфлер оценивает сумму и заявляет, что новоявленному премьеру совершенно необходимо отметить свою первую сценическую викторию.
Лёдя растерян, не зная, как отказать и без того вечно пьяному Пушку. Но скользнувшая к ним Арендс, как ни странно, поддерживает суфлера, убеждая Лёдю, что первый успех следует обмыть непременно. Лёдя предполагает, что они хотя бы сделают это втроем, но Арендс ссылается на разыгравшуюся у нее мигрень. И уже потом, наедине, напоминает Лёде то, что уже объясняла ранее: нельзя ссориться с Пушком, потому что от суфлера зависит очень и очень многое в спектакле. Так что надо потерпеть, милый Лёдя, надо потерпеть.
И Лёдя терпеливо выслушивает в ресторане, как уже изрядно захмелевший Пушок третий час травит свои байки.
– Иду я по Кузнецкому с Колькой, встречаю Пашку и Мамонта. Желаешь, говорят, с нами выпить? Только свернули на Дмитровку – на глаза нам Костя. Ты-то, говорит, как раз мне и нужен. И стал меня уговаривать: «Переходи в мой в театр! Ты же талантище!»
– Костя – это Станиславский? – догадывается Лёдя.
– А кто же еще!
– А Пашка и этот… Мамонт?
– Ясное дело: Орленев и Мамонт-Дальский.
– А Колька?
– Надоел ты со своими расспросами! Кто Колька, кто… Ну, считай – император Николай Второй!
Лёдя изумлен. Пушок машет официанту:
– Человек! Еще икры и водки!
Лёдя не без напряжения поглядывает на уже опустошенные графины и блюда. Пушок обнимает его за плечи.
– Ты – талант, какой редко встретишь! Поверь, я ведь всех знаю… Тебя ждет большая сцена! Пора, пора тебе в Москву, в Петербург…
Несмотря на явную алкогольную подоплеку этих комплиментов, Лёдя – как и любой тщеславный актер – принимает их за чистую монету и расцветает:
– Спасибо! Очень тронут вашими словами! Но я, увы, не могу в Москву…
– Что значит – не могу? Трусишь?
– При чем здесь трусишь… Черта оседлости.
– Какая еще к чертям черта!
– Ну, евреи не имеют права жить в больших городах.
– Все-все евреи? – удивляется Пушок.
– Кроме купцов первой гильдии, врачей, адвокатов… И проституток
В мутных глазах Пушка ощущается тяжелое движение мысли.
– Ну, для купца у тебя кишка тонка… Врач, адвокат – тоже… Выходит, тебе остается одно…
– Чего-о? – гневно приподнимается Лёдя.
– Ты что, что! – Пушок стучит себя кулаком по лбу. – Остатком ума тронулся? Я имею в виду, тебе остается одно: крестись – и езжай, куда хочешь!
– Нет.
– Почему? Бог-то один!
– Бог один, но и отец у меня один. Не могу я его предать. Да и врать не хочу – ни ему, ни себе! – Лёдя указывает пальцем в небо, а потом тычет себе в грудь.
Официант приносит заказ – икру и водку. Пушок наполняет рюмки и пьяно всхлипывает:
– Ты дурак! Но – благородный. Уважаю!
Суфлер залпом выпивает и от переизбытка чувств лезет целоваться с Лёдей. Но на полпути вдруг останавливается и вскидывает палец:
– Вспомнил! Ну да, точно! Мы же ставили в Жмеринке «Честь за честь».
Несмотря на опьянение Пушок не просто цитирует, а еще и актерски разыгрывает монолог героини: «Прости меня, бедная моя мамочка! Я зарегистрировалась как проститутка, чтобы поехать учиться в Петербург… Я хочу стать доктором, мое призвание помогать людям… И за эту высокую честь я жертвую своей честью!»
Пушок всхлипывает, роняет голову на стол и тут же издает могучий храп.
Официант подходит к Лёде:
– Я полагаю, счет следует подать вам?
Лёдя со вздохом лезет в карман.
На следующий день в театре дают водевиль «Теща в дом – все вверх дном».
Арендс – в пышных юбках купчихи – произносит реплику:
– Дорогой зятек, какой прекрасный нынче денек!
И выжидающе косится в суфлерскую будку. А там спит еще хмельной после вчерашнего Пушок, свесив голову на грудь. Актеры как могут тянут паузу.
– Да-а, день прекрасный… – говорит зять-Лёдя.
– Редко выдаются такие замечательные деньки… – вторит сосед-Ирский.
В суфлерскую будку врывается Шпиглер, трясет Пушка, тот вскакивает, не понимая, что происходит, и листки с текстом пьесы рассыпаются по полу. Пушок и Шпиглер ползают на четвереньках, сталкиваясь лбами, и собирают пьесу.
На сцене Лёдя пытается как-то двинуть действие дальше:
– А мама-то упала с балкона! – И добавляет безнадежно: – Причем в такой прекрасный денек…
Публика смеется. А на сцене снова тягостная пауза.
Тем временем Пушок, собирая страницы, опять сталкивается лбом со Шпиглером, и вскрикивает:
– Черт, ну, что за дурацкий день сегодня!
Ирский, обрадовавшись поданной суфлером реплике, послушно повторяет за ним:
– Черт, ну что за дурацкий день сегодня!
– Да, совершенно дурацкий! – вторит ему Лёдя.
И опять на сцене пауза.
Шпиглер находит нужную страницу, сует ее Пушку и уходит. А Пушок радостно восклицает:
– Нашел восемьдесят третью страницу – играйте!