Наталия Некрасова – Черная Книга Арды (страница 46)

Но пока говорил он, Феанаро вошел в чертоги; и был он в доспехах и опоясан тяжелым мечом. Гневные слова говорил он Нолофинве, обвиняя брата в том, что тот хочет посеять вражду между Феанаро и отцом его. Нолофинве промолчал и хотел уйти, но Феанаро догнал его и, приставив острие меча к его груди, сказал:

— Видишь, брат мой по отцу, — это острее твоего языка! Попробуй хоть раз еще оспорить мое первенство и встать между мной и отцом моим — и, быть может, это избавит Нолдор от того, кто хочет стать королем рабов!

По-прежнему не говоря ни слова, тая свой гнев, ушел Нолофинве; но Валар узнали о деяниях и словах Феанаро, и был он призван в Маханаксар, дабы держать ответ перед Великими. Таков был приговор Валар: не дозволено более было Феанаро жить в Тирион-на-Туне. И ушел он, и семь сыновей его, и часть народа Нолдор на север земли Аман, и возвели там город-крепость Форменос. И Финве, король Нолдор, последовал в изгнание за Феанаро из любви к сыну Мириэль…"

… — Но среди всех бесценных сокровищ Валмара не найти равных Сильмариллам.

— Я уже слышал это слово. Что это, Румил?

— Никто не знает, кроме мастера Феанаро и Великих. Феанаро создал три камня, в которых заключен свет Дерев. Золотое и серебряное сияние смешивается в них, и свет этот похож на блеск алмаза — и на мерцание жемчуга, и… Мелькор, ты слушаешь меня?

— …Я хотел сделать камни, которые светили бы светом звезд. Гортхауэр сделал так, чтобы пламя не угасало в каплях огненной крови Арты. А я хочу, чтобы свет звезд, сохраненный в камне, был виден и днем. Я почти знаю, как сделать это, только…

Глаза Гэлеона потемнели; он смотрел куда-то вдаль — словно видел сквозь время.

— Только, боюсь, уже не успею. Может, кто-нибудь когда-нибудь сумеет…

Он был похож на странника в своих черных одеждах и запыленном плаще: только посоха и не хватает. Или лютни за спиной. Правда, пыль — сверкающая, яркая. Алмазная.

Он остановился, невольно залюбовавшись домом: причудливая вязь узоров по каменным колоннам, драгоценные витражи в ажурных переплетах из серебра… Там — тоже любили такое. Но дерево легко сгорает, и тогда начинают плавиться серебряные кружева оконных переплетов…

Горечь воспоминания комом подступила к горлу. Нельзя же вечно бередить рану — и так не заживет, как ожоги на запястьях.

Он медленно поднялся по ступеням и постучал. Дверь распахнулась почти сразу — словно его ждали; на пороге выросла высокая фигура в черно-алых одеждах. Черных?!. ах, да — ведь Феанаро ныне в немилости у Короля Мира…

— С чем ты пришел?

— Хочу спросить тебя, Феанаро. Сладок ли тебе покой Валинора? По сердцу ли тебе милости Великих?

В глазах Нолдо заплясали недобрые огоньки:

— Говори.

— Ты все же мастер, Феанаро, — с непонятной горечью сказал Вала. — Хочешь ли ты остаться здесь и украшать драгоценными игрушками кукольные сады — или все-таки решишься изведать горечь свободы?

— Говори.

— Я повторю тебе, Феанаро, — сила и знания мои будут в помощь вам; во второй раз Валар не начнут такой войны — да и вы сами сможете постоять за себя.

С усмешкой мрачной гордости Нолдо погладил драгоценную рукоять меча.

— И чего же ты хочешь в награду?

— Лишь одного: чтобы Нолдор стали старшими братьями и учителями для тех, кто идет следом за вами.

— Я подумаю над твоими словами.

— И еще, Феанаро, — чуть помедлив, попросил Изначальный, — позволь мне взглянуть на Сильмариллы. Ты знаешь, — он коротко усмехнулся, — меня не станут звать на празднества… Мне не довелось еще видеть твое творение.

Нолдо бросил на Изначального короткий острый взгляд; в его глазах вспыхнул гнев.

— Я понял, к чему все твои сладкие речи, ты, беглый раб Валар!

Вала вздрогнул — словно очнулся.

— Ты возжелал света моих творений для себя одного! Вижу, хоть прочны эти стены и доблестны стражи, в земле Валар недовольно этого, чтобы сохранить Сильмариллы! Убирайся прочь, ворон, убирайся в темницу Мандос — там твое место! Прочь от моих дверей!..

… — И Варда благословила эти камни, сказав, что не коснется их отныне ни тот, чьи руки нечисты, ни тот, чье сердце таит злобу, ни тот, кто идет путем Смертных, но будут они жечь смертную плоть, что коснется их. И отныне, сказала она, эти камни станут знаком избранного рода… Ты слушаешь меня, Мелькор?

— Слышу. Это цена и предвестье крови.

— Что ты такое говоришь?!.

РАЗГОВОР-IX

…Свеча горит ровно, лишь иногда вздрагивает любопытный огонек — но и он, видно, уже отчаялся разглядеть во мраке что-то, кроме страниц Книги и рук Гостя. Собеседник встал из-за стола и стоит теперь чуть поодаль, в темноте.

— И вот этот Феанаро, — говорит Гость, — после Битвы Конца Времен склонится перед Валар и поднесет в дар Йаванне Сильмариллы ?

В его голосе чувствуется плохо скрытое недоверие.

— А-а… значит, вы уже понимаете, что такое Чертоги Мандос. И, конечно, полагаете, что, после тысячелетий заточения в них, Феанаро не склоняться будет перед Великими, а скорее поднимет меч… один против всех?

Последняя фраза кажется знакомой, но Гость никак не может припомнить, где слышал ее.

— Вы думаете иначе ?

— Да. Знаете, что такое Чертоги Мандос для эльфов? Очищение через страдание. Элдар созданы быть творцами — а в обители Мертвых душа лишена этой возможности: ей остаются только воспоминания. Память о том, что когда-то она могла творить. Потом, когда срок очищения души истекает, она может принять Исцеление, отрекшись от себя.

— То самое Исцеление через забвение?

— Да. И я не скажу даже, что это жестоко: представьте себе душу, возрождающуюся в новой плоти к новому бытию — но помнящую жизнь прошлую, не превратившуюся в воспоминание… Это безумие. Закон же дан во благо живущим. Потом, постепенно, можно вспомнить прежнюю жизнь — но это будут далекие воспоминания, не причиняющие боли.

— А Феанаро ?

— Три сотни Валинорских лет заточения едва не свели с ума Изначального; что сделают тысячи лет Валинора с эльфом? Сколь бы ни была сильна душа Феанаро, бесконечность одиночества и бездействия сломает ее. За то, что его освободят в конце концов, он не то что склонится и Сильмариллы поднесет — Тулкасу руки целовать будет за избавление от этой, самой для него страшной пытки! — Собеседник говорит горько и зло.

— Но ведь Феанаро — орудие Единого! За что же его карать? За зло, которое он причинил ?Значит, это и есть справедливость Творца ?

Ответ Собеседника звучит очень спокойно и ровно:

— Единый выше справедливости, — почему-то от этих слов становится страшно. — Разве Он не сказал: все, что ни свершится в мире доброго или дурного, послужит во благо Замысла ?Замысел, — продолжает он так же ровно, — выше справедливости. Выше Закона. А Феанаро… вы сами назвали его орудием Замысла. Разве мастер, отбрасывающий в сторону уже бесполезное орудие, жесток ?Разве жесток ребенок, швырнувший в угол ненужную игрушку и забывший о ней ?Игрок, снимающий фигуру с доски и не вспоминающий о ней до окончания партии?

— Но живые существа, способные мыслить и чувствовать, — не инструменты, не игрушки и не фигуры в игре!..

— …сказал каменщику мастерок, — насмешливо заканчивает фразу Собеседник. — Вот, как видно, и вам не удается понять Единого Творца. А все потому, что вы смотрите на мир с точки зрения инструмента.

— Вы… ненавидите Илуватара? — тихо спрашивает Гость, понимая, что несколько мгновений назад сам невольно встал на сторону тех, кого привык считать врагами.

— Нет, — внезапно тон Собеседника становится бесконечно усталым. — Просто Мелькор мог понять своего Создателя… а я, как видно, не могу. И простить не могу. В конце концов, я — только человек…

ВАЛИНОР: Тропы памяти

от Пробуждения Эльфов годы 2874 — 4263-й

…Ему никогда не приходила в голову мысль о том, что он подслушивает; к тому же всегда удавалось, хотя он и не стремился к этому, уйти незамеченным.

На этот раз — не удалось.

Владыка Судеб стремительно шагнул к нему, и майя невольно отшатнулся, вскинув руки, но, опомнившись, сжал кулаки и посмотрел прямо в лицо Намо — чего сделать, кажется, не мог никто, кроме Отступника да Феантури:

— Нет, Сотворивший! Я слушал… я пытался… хотел понять… Я… — он смешался на мгновение, потом тихо попросил: — Отпусти меня с ним. Когда его… освободят. Отпусти.

Намо молчал, тяжело глядя на Илталиндо; темные глаза майя сузились.

— Все равно, — сквозь зубы проговорил, — не удержишь. Хочешь, — вскинул руки, — вот! Пусть и цепи, все равно… Все равно уйду. Как Артано.

Намо опустил веки. Голос его звучал приглушенным звоном медного колокола:

— Твой выбор. Иди. Все равно. Вернешься.

Майя так и застыл с поднятыми руками, на подвижном лице его появилось выражение растерянности: он не ожидал этого, не ожидал, что Владыка Судеб заговорит с ним — ведь вопрос не был задан… или — был?

— Благодарю, — поклонился. Когда поднял голову, Намо рядом уже не было.

…Он был в Круге Судей, когда решалась судьба Отступника, три сотни лет Валинора проведшего в безвременье Чертогов Мандос. Не решился подойти сразу или встать рядом: просто смотрел. Только потом, когда Отступник покинул Круг, шагнул к нему, почти в тот же миг опустив глаза. Взгляд упал на тяжелые, темные, в синеву отливающие браслеты на запястьях тонких рук Изначального. Сотворенный судорожно сглотнул, спросил неловко:

— Это… ты?