Наталия Нарочницкая – Украинский рубеж. История и геополитика (страница 43)
О настроениях нового поколения русской эмиграции, неизбежно подвергавшегося некоторой культурной ассимиляции, с тревогой писал А. В. Карташев: «Ни одному из христианских европейских народов не свойственны соблазны такого самоотрицания, как русским. Если это и не тотальное отрицание, как у Чаадаева, то откровенное, при случае, подчёркивание нашей отсталости и слабости, как бы нашей качественной от природы второстепенности. Этот очень старомодный „европеизм“ не изжит ещё ни в наших, уже сходящих со сцены поколениях, ни в нашей молодёжи, вырастающей в эмигрантском отрыве от России»[72].
Однако характер нацистского нашествия, нескрываемые цели рейха в отношении славян и прежде всего русских, гибель гражданского населения на оккупированных русских территориях делали очевидным, что победа фашистского нашествия — это конец России и конец русской нации, которая, истребленная наполовину, обречена была превратиться в расходный материал. Народ самоотверженно сопротивлялся, но во главе стояли те, кто лишил эмигрантов Родины и попрал все, что составляло красоту и правду русской жизни для эмиграции той волны. Но даже при этом, по свидетельству правнука великого Л. Н. Толстого, академика-слависта Никиты Ильича Толстого, родившегося и выросшего в русской эмигрантской среде довоенного Белграда, 80–85 % эмигрантов, ненавидя большевизм, сочувствовали Красной армии, потому что страстно переживали за Родину.
Русская эмиграция в Сербии — это особенно трепетно переосмысливавшая драму русской истории часть русской нации в изгнании. Ей, в отличие от эмигрировавших в Западную Европу, король Александр Карагеоргиевич, сам страстно переживавший судьбу России, дал все возможности реализовать свои не только материальные, но и духовные потребности, подарил великолепный Русский дом, возможность не только творить науку, но даже создать свои культурные учреждения, свой театр. Русские профессора, оказавшиеся в Париже таксистами, в Югославии создали кафедры, основали целые направления науки, подняли на высокий уровень правоведение, историческое знание и особенно много своих разработок посвятили анализу взлетов и падений и духовных причин катастрофы. Исследователь наследия русской эмигрантской мысли в Королевстве Югославия Е. А. Бондарева пришла к выводу, что большинство интеллектуальной элиты белградского круга не принимали не только Октябрь, но и Февраль[73]. Для либералов, как и для революционеров, важнее было соответствие государственного устроения своей доктрине, для почвенников — сохранение Отечества, даже при неугодном государстве.
Сам же Н. И. Толстой участвовал в партизанском движения в Сербии, в 1944 году добровольцем вступил в Красную армию, написав в заявлении: «Я хочу воевать, как мой прадед воевал под Севастополем». К его добровольному возвращению с родителями в СССР побудило не обаяние коммунистической идеологии. За этим стояло желание быть со своим народом и родиной в период, когда Дух мая 1945 года и Великая Победа сделали СССР-Россию в глазах Запада объектом отторжения и стратегии «сдерживания» и «отбрасывания», вновь открыто предлагаемых и применяемых против некоммунистической России через 75-лет после Победы[74]. Эта политика обрела уже формы идейной паранойи и самоубийственных для Европы санкций, для чего Специальная военная операция послужила лишь поводом снять маски.
Прозрение части эмиграции в сути «антибольшевистской» политики Запада нарастало с началом холодной войны, особенно с принятием в 1959 году конгрессом США по представлению галицийских униатов и поляков (Л. Добрянский и конгрессмен от Иллинойса Э. Дж. Дервински) закона США «О порабощенных нациях» (P. L. 6–90). Закон, провозглашавший цель освободить «жертвы империалистической политики коммунистической России», назвал таковыми все народы союзных республик и даже «Казакию и Идель-Урал», кроме русского. Русская эмиграция (в том числе Г. П. Чеботарев, С. П. Тимошенко, Н. М. Рязановский, Г. П. Струве, Н. С. Тимашев и др.) безуспешно пыталась добиться включения в список русский народ и протестовала, распознав, что за лозунгом борьбы с большевизмом уже почти не скрывалась борьба с «русским империализмом», причем на самой территории исторической России. Инициаторы резолюции и не пытались маскировать нигилизм по отношению к России «борьбой с коммунизмом» и предлагали применять к «русскому империализму» в образе СССР оценки из «Тайной дипломатической истории XVIII века», в которой К. Маркс призывал вернуть Россию к Московии в положении Столбовского мира[75].
То, что Запад вовсе не так отторгает «советский коммунизм» — «создание своего духа», — «как ненавидит Россию историческую», — остро прокомментировал историк-эмигрант Н. Ульянов в докладе 1961 года. «От его первоначальной антисоветской идеологии ничего не осталось, она вся подменена идеологией антирусской… Когда за границей гастролирует русский балет, в газетах можно прочесть выражения восторженной благодарности: „Spasibo, Nikita Sergeevich!“, но все коммунистические перевороты… единодушно относятся за счет „извечного русского империализма“. Политические лозунги Запада зовут не к свержению большевизма, а к расчленению России… Нам приходится быть свидетелями… небывалого поношения имени русского…»[76]
Отечественная война, востребовав национальное чувство, порушенное классовым подходом, восстановила чувство исторической преемственности, острое переживание принадлежности не только и не столько к конкретному этапу или режиму в жизни своего народа, но и ко всей его многовековой истории, его будущему за пределами собственного жизненного пути. Общая кровь, пролитая за общее Отечество, очищала от скверны братоубийственной Гражданской войны и воссоединила в душах людей разорванную, казалось, навеки нить русской и советской истории.
Историческое самосознание поколения войны не успело подвергнуться стиранию, наоборот, оно само существенно переработало ортодоксальные коммунистические идеи. При исследовании социального состава и сознания населения на разных этапах СССР нельзя обойти факт, что в годы Отечественной войны в КПСС вступила огромная масса людей, по своему крестьянскому происхождению и сознанию совершенно отличавшаяся от ранних большевиков, далеких от русской жизни, одержимых переустройством мира и мировой революцией. Эти новые члены партии составили второе советско-партийное поколение.
Ему, вдохновленному Духом мая 1945 года, менее всего за весь XX век был свойствен комплекс неполноценности перед Западом. Это героическое поколение значительно выхолостило нигилистические воззрения на отечественную историю, связало с коммунистическими клише собственный традиционализм. Был смещен акцент с внутренней классовой борьбы на единственно возможный тогда «советский» патриотизм. Сдвиг общественного сознания от ортодоксального марксизма в сторону национальной державности дал сорок лет относительно мирной жизни, и титаническим напряжением был создан мощнейший потенциал. На мировой арене СССР стал силой, равновеликой совокупному Западу, хотя режим оставался и догматическим, и жестким. Но энергия и потенциал развития, свобода были скованы казавшимися все более абсурдными жесткими рамками, а идеология, утратившая впитанный в годы войны животворный дух, трактовала все аспекты жизни страны и мира в рамках износившихся клише. Государство неизбежно клонилось к упадку, в котором не только стагнация экономики, но и оскудевшее сознание играли свою катастрофическую роль.
Осмысление падения коммунистического СССР далеко не закончено. Хотя немало написано о накопленных колоссальных социально-экономических проблемах, отсутствии стимулов и инструментов для модернизации, экономического роста и развития, о тупике идеологии, воспринимаемой уже большинством с усталым скепсисом как ритуал. Потребуется немало времени, чтобы sine ire et studio оценить все аспекты крушения советской системы, увлекшей за собой тысячелетнюю государственность.
Здесь же подчеркнем именно утрату того исторического сознания, которое позволило бы сохранить преемственную государственность, отделив ее от коммунистической идеологии и эксперимента. Для этого надо было осознавать первостепенную самоценность самой многовековой государственности во всех ее формах, а не отождествлять ее лишь с коммунистической идеологией и экспериментом, который исчерпал себя даже в глазах основной лояльной части общества. Для этого пришлось бы реабилитировать Великую Россию, обрушенную в 1917 году, на что были не способны ни ортодоксы КПСС, ни их внутренние оппоненты в номенклатурной элите, возродившие раннебольшевистское поношение всей российской истории и даже клише «тюрьма народов». У интеллигенции и номенклатуры последнего, третьего поколения, весьма нечуждой чисто материальных благ, угасло и национальное мировоззрение, и «территориальное сознание» — ответственность перед столетиями отечественной истории. Ортодоксы дорожили государством только коммунистическим, псевдолибералы — только включенным в западную систему, и для обеих элит воплощение их идеологии оказалось дороже, чем Кючук-Кайнарджийский мир и Полтава, Ништадтский мир и оборона Севастополя и даже Ялта и Потсдам.