Наталия Курбатова – Стейки средней прожарки. Книга о предпринимателях, которые выгорели не до конца (страница 6)

Глеб включился в процесс уборки, как включался в детстве. Правда, пришлось поменять регламент: ту часть квартиры, которая в детстве отводились для уборки Глебу – а это была, на минуточку, ванная, – мама уже привела в порядок. Поэтому для Глеба вдруг неожиданно открылись новые горизонты. Первый раз в жизни мама доверила ему помывку старого фарфорового сервиза, который жил, казалось, всегда в их доме. Его никогда не использовали по назначению, потому что в нем не хватало многих предметов. Это был чайный сервиз времен прабабушки по маминой линии, от которого остались три фантастические фарфоровые чашки, молочник с крышечкой и четыре блюдца. В детстве Глеб интересовался этими чашками и часто спрашивал, когда они, наконец, будут пить из них чай или что-то еще. Мама отвечала, что это очень дорогая вещь и, чтобы не разбить, они будут пить из других чашек, а на эти будут просто смотреть. Глебу это казалось странным, но чашек он на глазах у мамы не трогал. И вот, когда ему уже заметно за 30, ему впервые было разрешено к ним прикоснуться. Мама не заметила торжественности момента, она как будто вообще забыла, насколько ценный это сервиз. На вопрос, в каком месте можно включиться в уборку, мама немного растерялась и даже как будто смутилась, оглянулась кругом и махнула в сторону шкафа, где за стеклом стояли книги, фотографии, статуэтки, привезенные из разных стран, и раритетный сервиз.

– Идеально было бы там уничтожить пыль, – сказала мама.

– Прекрасно, давай оружие, – сострил Глеб.

И вот он сидит возле шкафа и неспешно протирает корешки книг, статуэтки. Мама гремит чем-то на кухне. Похоже, вместе с уборкой она взялась готовить особенный ужин в честь прихода Глеба. Бабушка умерла довольно давно, Глебу было 20. С тех пор в доме готовит только мама. Глеб снова чувствует тот уют, который он ощущал в детстве, как будто он снова маленький и в доме все хорошо. Он разделяет со взрослыми их взрослые заботы и чувствует свою особенную причастность и компетентность.

Потихоньку дело дошло до сервиза. Глеб осторожно взял первую чашку, поприветствовал ее про себя как старую подругу. Конечно, он пробовал пить из этих чашек, когда мама не видела. Пробовал по очереди из всех трех, чтобы сравнить, есть ли разница во вкусовых ощущениях. Он пил воду, чай, и однажды чуть не случился провал, когда он попробовал налить в раритетную чашку фанту и оранжевый след остался на фарфоре. Мощная волна стыда затопила десятилетнего Глеба, когда он представил, что мама вернется с прогулки с сестрой и увидит оранжевую чашку. Он пробовал оттереть все салфеткой, но это не очень сработало. Оранжевый след снизил яркость, но все еще был виден каждому, кто захочет это увидеть.

В этот день Глеб сделал великое открытие: люди видят только то, что считают для себя важным в данный момент. Когда мама открыла дверь квартиры и они с сестрой вошли, стряхивая с одежды снег, щеки Глеба пылали.

– Принеси, пожалуйста, тряпку, – крикнула мама из коридора.

Глеб машинально побежал за тряпкой, стал помогать раздевать сестру и все ждал, что вот сейчас, сейчас мама увидит.

Мама не увидела до конца дня. Мама не увидела даже на следующее утро. Мама не увидела никогда. Когда стало понятно, что не происходит ничего, Глеб немного успокоился и стал искать способ исправить ситуацию. Мама с сестрой в очередной раз ушли на прогулку, а Глеб взял чашку и хорошенько вымыл ее с чистящими средствами посильнее средств для мытья посуды. Конечно, Глеб знал, что таким посуду не моют, но ведь из чашек все равно никто не пьет. Чашка отмылась, но с тех пор из чашек действительно больше никто не пил, включая Глеба.

И вот Глеб берет в руки одну из чашек – ту ли, что носит на себе следы фанты и чистящего средства? – как старого друга и как будто говорит ей руками, стирая с нее пыль: «Привет». «Наверное, это нежность», – думает Глеб о чувствах. С той поры как они начали работать с психологом, он сильно расширил свой диапазон в понимании чувств и в их выражении. «Нежность можно выразить поглаживанием, улыбкой, словами», – думает Глеб. Это теплое чувство где-то в груди, в том месте, куда бабушка в детстве ставила горчичник, когда Глеб кашлял. И нежность разливается по всему Глебу, заполняет почти его всего, кроме разве только кончиков пальцев, которые держат чашку. Глеб не спешит, он проживает приятный момент и не хочет никуда торопиться. С каждой чашкой он проводит какое-то время, осторожно протирает ее и потом ставит обратно.

Теперь на очереди был молочник. Вот это встреча – Глеб даже почувствовал волнение, потому что не брал в руки молочник никогда. В детстве он не понимал, что с ним делают, и предпочитал не трогать – как будто побаивался молочника, как мужского персонажа в этой чайной компании. Глеб протирает бока и ручку молочника, снимает крышку, протирает ее и кладет рядом. Заглядывает внутрь и видит конверт. Удивление и растерянность – отслеживает Глеб свои чувства машинально. Чтобы вытереть пыль внутри, надо вытащить конверт. Непонятно, вытаскивали ли его вообще когда-то, потому что внутри молочника действительно есть немного пыли, несмотря на то, что он закрыт крышкой. И сам конверт тоже немного покрыт пылью. Глеб оставляет молочник и закрывает его крышкой снова. Спросить у мамы, что это за письмо? Из кухни доносятся звуки маминой активной деятельности и летит запах запеченного чеснока и мяса. Хорошо бы понимать, конечно, стоит ли обсуждать с мамой это вообще. На правах своей компетентной взрослости, которая помогала Глебу обсуждать с бабушкой финансовые вопросы, он возвращает молочник себе на колени и достает конверт. Письмо не подписано и распечатано. Оно пришло явно не по почте. Глеб колеблется и все-таки вытаскивает лист бумаги и начинает читать.

«Я уверен, что этот ребенок наш – мой и твой – пишет кто-то некрупным, длинным, довольно размашистым почерком. Понимаю, что ты боишься менять все, понимаю, что это кардинально, но если ты решишь уйти, я буду счастлив стать прекрасным отцом для нашей девочки и для Глеба. Решайся и ничего не бойся. Всегда твой С.» – было написано на листе бумаги. И дата. Дата за два месяца до рождения сестры.

Глеб сидел ошеломленный. Что все это значит? Сестра не от отца? Мама до сих пор хранит это письмо? Кто это? Какого черта? В какой-то момент Глеб начал действовать очень быстро. Он схватил письмо, положил его в карман, молочник закрыл и поставил все на место, стер капли воды, оставшиеся рядом со шкафом, закрыл стекло. Заскочил на кухню, поцеловал маму, пробормотав: «Прости, мне надо бежать, срочное дело», – и вылетел из квартиры.

На улице падал снег, приятный морозец щипал за щеки. К счастью, Глеб был без машины, он выскочил из парадной и побежал в сторону метро. Не очень разбирая дорогу, Глеб шел быстрым шагом куда-то. В нем кипели чувства и обрывки мыслей. Не может быть. Отец знает? Сестра знает? Кто вообще знает? Метро он проскочил и побежал дальше. Часа через два на Глеба неожиданно накатила усталость, он оглянулся по сторонам, чтобы понять, где находится. Он находился возле здания, в котором когда-то, до рождения сестры, работала мама. До рождения сестры мама много работала, она была каким-то руководителем в рекламном бизнесе. Реклама тогда только начиналась, и она поглотила маму с головой. Мамы не было дома в выходные, она поздно приходила вечерами. Как-то раз бабушка слегла с гриппом, Глеба не с кем было оставить, и он целую неделю ходил с мамой на работу. Они половину дня проводили в мамином офисе, а потом мама брала дела и шла с Глебом домой. За эту неделю Глеб познакомился с мамиными коллегами. Там были веселые женщины, которые шутили с Глебом и носили ему сладости, но были и мужчины. И вдруг Глеб явно понял, кто такой этот С. Да, это был мамин шеф, он приходил знакомиться с Глебом, говорил с ним серьезно, как с взрослым. И это Глебу тогда очень понравилось, потому что он привык чувствовать себя взрослым. Шеф тогда сказал Глебу: «У тебя прекрасная мама, но ты и без меня это наверняка знаешь». Глеб сел на скамейку рядом со зданием, в котором когда-то работала мама и в котором когда-то он, Глеб, познакомился с отцом своей сестры. Неизбежность случившегося навалилась на Глеба тяжелой тушей. «Какого черта я поехал сегодня к родителям, – подумал он. – Какого черта взялся за эту уборку. Лучше бы этого всего не знать, в самом деле». Просидев так около получаса и окончательно замерзнув, Глеб достал телефон, вызвал такси и написал психологу: «Добрый вечер. Можем ли мы провести дополнительную встречу завтра?»

Наверное, первый раз в жизни Глеб сказал себе спасибо за то, что у него есть к кому пойти, чтобы не оставаться с проблемами одному. Психолог, как обычно, слушала, задавала вопросы, местами сочувствовала, местами поднимала брови. Интересно, их специально учат поднимать брови? После того как были распознаны все его чувства, возникшие со вчерашнего дня, начиная с предвкушения чего-то теплого и приятного при планировании визита к родителям и заканчивая опустошением и ощущением предательства на скамейке возле маминой работы, психолог спросила:

– Сколько вам было лет, когда вы были у мамы на работе?

– Это было перед школой, – подумав и посчитав, ответил Глеб. Это был тот Новый год, когда ему подарили первый сноуборд, а это было перед школой.