Наталия Королёва – Королев. Мой отец. Книга 1 (страница 5)
После окончания церковно-приходской или земской школы дети могли поступать в четырехгодичные городские общеобразовательные училища. Здесь уже было раздельное обучение. Окончившие училища получали возможность держать специальный экзамен на право преподавания в сельской школе.
Старшая сестра прабабушки моего отца Агафия Тимофеевна была отдана в учение в женский монастырь – наиболее достойный тогда центр женского образования и воспитания в Нежине. Поступивших в монастырь девочек-горожанок монахини обучали грамоте, художественному вышиванию, скромности, послушанию, ну и, конечно, внушали веру в божественное начало. Монахини были искусными рукодельницами. Обеспеченные семьи заказывали им приданое для своих дочерей. Это были добротные высококачественные вещи, выполненные с тонким художественным вкусом: мягкие, легкие, стеганые ватные одеяла с замысловатыми узорами, прекрасное постельное белье из голландского полотна с вышитыми монограммами, красивые полотенца, ночные рубахи с кружевами, изысканное носильное белье на все сезоны. Кроме того, монахини изготовляли сумочки, кошельки, расшитые золотом туфельки, красивые закладки для книг. Они разводили цветы и делали из них букеты. На вокзале был киоск, в котором все эти изделия продавались.
При женском монастыре тоже действовала двухгодичная церковно-приходская школа. Настоятельницей монастыря была игуменья со средним образованием. В отличие от мужского монастыря, не пользовавшегося особой популярностью, женский монастырь был широко известен.
Обучение в монастыре для Агафии продолжалось до тех пор, пока однажды взятая на побывку домой девочка не рассказала, что в ее обязанности входит время от времени пробираться вечером через монастырский сад к стене и в определенном месте забрасывать через стену веревочную лестницу, а затем провожать молодого офицера к матушке в келью. Матушка, видимо, была еще достаточно молода и не очень боялась «гнева божия». Ясно, что, когда достопочтенные родители узнали об этом, обучение девочки в монастыре закончилось. Евдокия Тимофеевна и ее младшая сестра туда уже не были отданы.
Агафия была трижды замужем, но все три мужа ее умерли, и уже немолодой вдовой она доживала свой век в семье моего прапрадеда Матвея Ивановича Фурсы. Он, овдовев, хотел на ней жениться, но так как не был особенно богатым и не отличался красотой, получил отказ и женился на ее сестре – Евдокии Тимофеевне.
Матвей Иванович и Евдокия Тимофеевна содержали постоялый двор и имели ветряную мельницу. Кроме того, они занимались продажей мельничных жерновов. Об этих жерновах мне рассказывала моя бабушка Мария Николаевна, которая видела их, и они казались ей, тогда еще девочке, огромными «колесами из камней».
Дом Матвея Ивановича и Евдокии Тимофеевны находился на большом проезжем шляху, который на протяжении трех верст от вокзала к центру имел посредине аллею из пирамидальных тополей. На границе двора и сада, на засохшем дереве, было водружено колесо от телеги для гнезда аиста. Большая птица с очень длинным клювом, всегда стоявшая, поджав одну ногу, доставляла огромное удовольствие четырем внукам Евдокии Тимофеевны. Малышами они подолгу наблюдали жизнь птиц, ежегодно прилетавших в одно и то же гнездо.
Евдокия Тимофеевна очень любила старшую внучку, мою бабушку, часто брала ее к себе и показывала остатки своего приданого, в том числе старинные, ручной работы, шали. Они казались девочке необыкновенно красивыми, с яркими узорами, разнообразными по цвету и выработке. Одна из них имела тонкую аппликацию по белому тюлю, у другой тюль был коричневый, а бахрома черная. Верхняя половина этой шали была искусно украшена близкими по тону цветами из тонкого бархата. Цветы были приклеены с разделкой шелком блекло-зеленого цвета. Великолепная работа! И ведь относится она к далеким, далеким временам.
Белую шаль взяла младшая сестра моей бабушки, Анна Николаевна. Она носила ее и даже венчалась в ней. Темная досталась моей бабушке, Марии Николаевне. Носить ее было несовременно, она годилась только для театра и лишь в сочетании с костюмами прошлых времен. Поэтому у бабушки она служила скатертью, которая хорошо подходила к старинной мебели вялых тонов. К сожалению, однажды в комнату, когда там никого не было, проник котенок, зацепил когтем за бахрому шали и сорвал ее со стола, повредив, конечно, и тюль. Эта вещь лежала на столике в Житомире, в доме, где родился мой отец, и после его кончины бабушка отдала шаль в житомирский Мемориальный дом-музей.
Еще сохранился «рушник» (полотенце) домотканого тонкого холста с ручной вышивкой красными нитками. Изображены на нем воинственно настроенные петушки. Относится он к началу XIX в. и передан моей бабушкой в Исторический музей в Киеве.
В сундуке у Евдокии Тимофеевны хранилась удивительная вещь – старинная корсетка из плотного светло-голубого шелка с красной отделкой, набитая тонким слоем пакли, так как ваты тогда еще не знали. Корсетка была скроена по фигуре, а от талии шла оборка шириной около тридцати сантиметров. Внучке очень нравилась эта вещь, и она любила примерять ее.
Одним из ярких детских воспоминаний моей бабушки о доме Евдокии Тимофеевны был необыкновенно вкусный кофе с домашними сливками. Наличие в то время кофе в обиходе семьи лишний раз подтверждает ее греческие традиции. Кофе ждал пробуждения девочки, утопавшей в перине на огромной постели. Кофейник – медный, блестящий, необычной, причудливой формы – извлекался из старинной изразцовой печи. К кофе всегда подавались вкусные пирожки, плюшки, домашние ватрушки. Пили ароматный напиток в комнате за старинным овальным столом с изогнутыми ножками. Со стен глядели семейные фотографии. Здесь маленькая Маруся увидела и фотографию своего деда. «Матвей Иванович» – называла его жена. Она с уважением относилась к супругу, тем более что он был старше ее на 12 лет. Ей хотелось, чтобы внучка узнавала деда среди прочих лиц в таких же овальных рамах из красного дерева. Перед сном девочка слушала бабушкины сказки о ковре-самолете, о Жар-птице, необыкновенной и неуловимой, как сама мечта человеческая. Потом задвигался тяжелый полог мягких, розовато-коричневых тонов, и девочка засыпала. Много лет спустя те же сказки рассказывала моя бабушка своему маленькому сыну Сереже, сидя с ним на крыльце родного дома в Нежине.
Мария Николаевна с любовью вспоминала свою бабушку. У Евдокии Тимофеевны были прекрасные, очень темные глаза, нос с горбинкой, черные волосы, всегда гладко расчесанные на пробор, и косы, спрятанные под черной, шелковой, ручной работы кружевной косынкой. Это была женщина среднего роста с маленькими руками и маленькими ножками, обычно обутыми в темные бархатные, на беличьем меху сапожки. Внуки очень любили снимать эти сапожки и твердо помнили, кто по очереди должен это делать – обычно мальчики и девочки попарно. Сборчатая темная юбка до пола и жакет, всегда застегнутый наглухо, – таков был ее обычный костюм. Она приезжала зимой в санях на своей лошади, которую звали Мушка, дарила всем четырем внукам по маленькому серебряному блестящему пятаку, привозила конфеты и пряники. Внуки спешили подкатить к столу в столовой большое мягкое кресло, обнимали и целовали свою бабусю.
По традиции в первый день Рождества, а праздник длился три дня, внуки обязательно бывали в гостях у бабушки. У нее всегда стоял для них отдельный столик со сладостями. На большом, красивом подносе лежали конфеты, орехи, пряники, домашние печенья, стояло варенье. Все это было разложено на старинных тарелках и вазочках, а в центре стола, в высокой вазе, возвышалась пирамида из обильно посыпанных сахарной пудрой «вергунов» (хвороста). И угощения, и столь необычная сервировка праздничного стола словно магнитом притягивали детские взоры.
У Евдокии Тимофеевны всегда имелись чудесные наливки и крепкие настойки для мужчин. На столе шипела украинская домашняя колбаса, сложенная кольцами, жирная, вкусная, поджаренная с колечками лука и уксусом, лежало свое, домашнее украинское сало, а поросенок держал зубами хрен и хвостик его торчал с блюда крючком. Евдокия Тимофеевна, счастливая, довольная, хлопотала у стола, любовалась внуками, радовалась своей семье.
Возвращались домой довольно поздно, вглядываясь под скрип саней в черное, по-праздничному чистое в рождественскую ночь небо, усыпанное множеством звезд.
Евдокия Тимофеевна умерла в возрасте семидесяти пяти лет. В книге записей смертей Иоанно-Богословской церкви значится: «Умерла 22, погребена 24 мая 1907 года козачка г. Нежина Евдокия Тимофеевна Фурсиха. Умерла в 75 лет от старости. Погребение совершил протоиерей Дмитрий Степановский и диакон Николай Андриевский на кладбище Иоанна Милостивого». Моя бабушка не была на похоронах – она кормила четырехмесячного сына, моего отца, и не могла из Житомира, где тогда жила, по узкоколейке, с пересадками, одолеть долгий по тому времени путь.
У Матвея Ивановича и Евдокии Тимофеевны было трое детей: два сына – Василий и Михаил и дочь Мария – моя прабабушка.