Наталия Королева – Гадающая смерть (страница 1)

Наталия Королева

Гадающая смерть

Глава

Пролог

Париж, улица Турнон, дом 5. 24 июня 1843 года, канун летнего солнцестояния

Вечер опускался на Париж медленно, словно густая кровь, застывающая в открытой ране. Алое солнце застревало между кирпичными дымовыми трубами квартала Сент-Жермен-де-Пре, отбрасывая на мостовую длинные, искажённые тени. Они напоминали скрюченные пальцы, тянущиеся к чему-то недосягаемому, — будто пытались ухватить ускользающее время.

В маленькой гостиной на втором этаже горела единственная свеча. Её неровное пламя дрожало, и от этого дрожания тени на стенах оживали: скользили по выцветшим обоям с поблёкшим цветочным орнаментом, цеплялись за углы, собирались в тёмные клубки под высоким потолком. Там, где когда-то красовалась лепнина с путти и лавровыми венками, теперь зияли пустоты — лишь обломки, похожие на зубы старого, больного зверя, торчали из штукатурки.

Старая женщина сидела в кресле у камина, хотя огня в нём не было уже три дня — дрова кончились, а посылать служанку в такой поздний час она не решалась. Да и служанка ли? Мари-Роза приехала из Нанси всего месяц назад, и Мария не была до конца уверена, что та умеет отличать дуб от осины.

«Глупости, — подумала она. — Какая теперь разница, какие дрова горят в камине человека, который умрёт завтра?»

Она знала это с такой же точностью, с какой знала, что сейчас — половина десятого вечера, хотя часы на каминной полке остановились ещё вчера. Их маятник застыл в последнем, предсмертном колебании, словно замершее сердце. Ей не нужны были часы: время жило внутри неё, пульсировало в висках тяжёлым ритмом, тянуло жилы на руках, превращая пальцы в корявые ветки, покрытые старческими пятнами.

— Мари-Роза, — позвала она. Голос сорвался, превратившись в сухой шёпот. — Свечу... Прибавь свечу.

Никто не ответил. Служанка, вероятно, спала в своей каморке под лестницей, свернувшись клубком на матрасе, набитом прошлогодней соломой. Мария не сердилась на неё. В свои семнадцать Мари-Роза была так же наивна, как все семнадцатилетние, и так же уверена, что жизнь будет длиться вечно.

«Она ещё узнает, — подумала Мария. — Все они узнают».

Мария Ленорман — мадемуазель Ленорман, как величали её в свете, хотя никакой «мадемуазель» в ней не осталось уже лет тридцать, — медленно повернула голову к окну. За мутным стеклом Париж готовился ко сну. Где-то вдали лаяла собака. Кто-то кричал — то ли пьяный, то ли ограбленный. Обычные звуки большого города, которые она слышала каждый вечер на протяжении пятидесяти семи лет.

Пятьдесят семь лет в Париже. Почти целая жизнь. Нет, не почти — целая. Та жизнь, которая имела значение. Та, что случилась после...

Она не стала додумывать. Незачем тревожить мёртвых.

На столике у её локтя лежала колода. Тридцать шесть карт, завёрнутых в кусок чёрного шёлка, выцветшего до грязно-серого цвета. Она не прикасалась к ним уже три дня — с тех пор, как увидела в них то, что видеть не хотела. Свою смерть.

Не саму смерть — смерть не имеет лица, она просто приходит и забирает то, что принадлежит ей по праву. Мария увидела, кто принесёт эту смерть. И теперь ждала.

Свеча моргнула. На секунду Марии показалось, что она сейчас погаснет, но пламя выровнялось, и в комнате снова стало светло — насколько вообще может быть светло от одного жалкого фитиля, плавающего в лужице растопленного воска.

Она вспомнила другую свечу. Тот день в монастыре, когда её впервые высекли. Ей было двенадцать. Мать-настоятельница заставила её раздеться до пояса и встать на колени посреди трапезной, при всех сёстрах. И зажгла свечу — длинную, белую, с каплей воска на конце, похожей на слезу.

— Ты будешь стоять здесь, — сказала настоятельница спокойно, почти ласково, — пока не сознаешься, откуда в тебе эта дьявольщина.

Но Мария не могла сознаться, потому что сама не знала. Она просто видела. С самого детства видела то, чего не видели другие: чёрные нити, опутывающие людей; пятна на лицах — там, где через год, через два, через десять появится гниль; стук костей, которые ещё не сломаны, но уже трещат в её ушах.

— Это колдовство, — шептались сёстры за её спиной. — Мать настоятельница, это дьявольское наваждение. Надо сжечь её.

Они не сожгли. Но выгнали. Через три года, когда терпение церкви лопнуло, Марию Ленорман, шестнадцатилетнюю, горбатую, некрасивую, с глазами, которые видели сквозь стены, выставили за ворота монастыря Сен-Бенуа, велев идти туда, откуда пришла.

Только вот «откуда» — из разорившейся семьи обедневшего суконщика из Алансона — уже не существовало. Отец умер от чахотки, мать исчезла в долговой тюрьме, братья разбежались кто куда. У Марии не было ничего, кроме старого платья, дырявых башмаков и дара, который она ненавидела больше всего на свете.

Как давно это было. И как недавно.

— Месье! Месье, вы не можете! Месье, мадемуазель Ленорман никого не принимает после девяти!

Голос Мари-Розы — испуганный, срывающийся на визг — ворвался в гостиную вместе с порывом сырого вечернего воздуха. Хлопнула входная дверь. Кто-то тяжёлый шагал по лестнице, не обращая внимания на протесты служанки. Шаги были уверенными, размеренными — не грабитель, не пьяный, не случайный прохожий, ищущий ночлега.

Мария выпрямилась в кресле. Позвоночник хрустнул — старые кости, изношенные до того, что каждое движение отдавалось болью в пояснице и плечах. Но она не позволила себе поморщиться. Не в эту ночь.

Дверь гостиной открылась.

На пороге стоял мужчина. Высокий, в чёрном плаще, намокшем от вечерней мороси. Лица его не было видно — широкополая шляпа скрывала верхнюю часть, а нижняя тонула в тени, отбрасываемой единственной свечой. Но Мария не нуждалась в том, чтобы видеть лицо. Она знала, кто это.

Она ждала его тридцать лет.

— Заходи, — сказала она. Голос прозвучал ровно, хотя в горле пересохло так, что каждое слово царапало глотку. — Закрой дверь. И скажи этой девчонке, чтобы не лезла сюда. Нам не нужны свидетели.

Мужчина шагнул в комнату. Дверь за ним закрылась сама — или ему не понадобилось прилагать усилий, чтобы закрыть её. В гостиной сразу стало тесно. От него пахло сыростью и чем-то ещё, чем-то давним, забытым — можжевельником? Ладаном? Смертью?

Он снял шляпу.

Мария увидела лицо, которое не старело. Почти не старело. Глубокие морщины пролегли вокруг рта и глаз, волосы у висков поседели, но в целом в целом это было то же самое лицо, которое она впервые увидела тридцать лет назад, в другой жизни, в другом Париже, когда была молодой и глупой и верила, что карты могут всё.

— Мадемуазель Ленорман, — сказал он. Голос низкий, чуть хриплый, как у человека, который много говорит шёпотом. — Вы меня ждали.

— Ждала, — кивнула Мария. — Тридцать лет. Каждый день. Каждую ночь. Иногда мне казалось, что вы не придёте никогда. Но карты — Она перевела взгляд на колоду, лежащую на столике. — Карты никогда не лгут.

— А вы, мадемуазель? Вы лжёте?

Мария усмехнулась — сухой, каркающий звук, похожий на треск догорающей щепки.

— Я лгу каждый день, месье. Иначе меня бы сожгли ещё в девяносто третьем. Но не вам читать мне нотации о лжи. Вы, кажется, собирались что-то купить?

Мужчина сделал ещё один шаг вперёд. Теперь свеча освещала его лицо полностью — высокий лоб, прямой нос, тонкие губы, серые глаза, в которых не было ничего, кроме пустоты. «Глаза мёртвого человека», — подумала Мария. Или человека, который давно перестал быть живым.

— Я пришёл не за покупками, мадемуазель.

— За чем же?

— За картами.

Тишина стала вязкой, почти осязаемой. Даже свеча перестала трепетать — замерла, вытянувшись вверх, как игла, готовая войти в плоть.

Мария медленно, очень медленно подняла руку и положила её на шёлковую тряпицу, скрывающую колоду. Ткань была холодной. Пальцы — ещё холоднее.

— За этими? — спросила она. — Или за теми, настоящими?

В глазах мужчины что-то мелькнуло. Мгновение — и погасло.

— Вы умная женщина, мадемуазель Ленорман. Всегда были умной. Возможно, слишком умной для своего блага.

— Возможно, — согласилась Мария. — Но я всё ещё жива. А многие из тех, кто были умнее меня...

— Ждут вас там, куда вы отправитесь завтра, — закончил за неё мужчина.

Мария не вздрогнула. Она ждала этого разговора три десятилетия. И была готова к любому его повороту, кроме одного.

— Вы знаете, что я умру завтра, — сказала она.

— Я знаю всё, что происходит с людьми, у которых есть то, что нужно мне, — ответил мужчина. — Вы умираете не завтра, мадемуазель. Вы умираете сегодня, через час. Может быть, через два. Сердечный приступ. Естественная причина. Никто не будет искать виноватых.

— А если я отдам карты?

— Тогда вы умрёте через десять лет. Спокойно, в своей постели, в окружении учеников и почитателей. Ваше имя войдёт в историю. О вас напишут книги. — Он сделал паузу. — Но вы не отдадите карты. Я знаю вас, мадемуазель Ленорман.

Мария закрыла глаза. У неё вдруг не осталось сил — ни на страх, ни на гнев, ни даже на то холодное спокойствие, которое она носила в себе как броню последние полвека. Она просто устала. Устала быть той, кем её сделал этот проклятый дар. Устала видеть то, что видеть не должна. Устала лгать, уворачиваться, убегать.

— Зачем вам они? — спросила она. — Вы не получите того, что хотите. Никто не получит. Карты не дают власти. Они только показывают. Как зеркало.