Наталия Кочелаева – Лик избавителя (страница 14)
Или, может, все же… У Феликса был приятель, который из принципа крутил только со страшненькими.
– Уродины – самые заводные, – делился он с Феликсом. – Красавицы уж слишком обнаглели, подай им то, подари им сё, а она будет сидеть, как кукла, любуйтесь все на нее! У страшненькой все такое же, как у красивой, и бельишко, и маникюрчик, и прическа, они за собой даже лучше следят, не могут позволить себе выглядеть неухоженно. А потом, она так тебе благодарна, ни в чем отказа нет, все тебе, все для тебя!
– Неси заказ-то, о чем мечтаешь!
Феликс отнес поднос на столик, присмотрелся еще раз к брюнетке. Нет, пусть приятель сто раз прав, Феликс такую не потянет. Мы не шейхи, с нас хватит и Алинки-блондинки!
– А твои родители… Они ничего не имеют против твоей работы?
– Тю-у, – присвистнула Алина, как мальчишка. – У меня только папанька в Твери. Бухает он. Пьет, поняла? Ему по фигу, чем я занимаюсь, лишь бы деньги присылала. Я как-то приехала, типа, в гости, слышу, он выпивохам своим знакомым хвалится: у меня Ирка… Меня на самом деле Ирина зовут, Алина – это так, для красоты. У тебя вот тоже имя шикарное. Мамка с папкой так назвали или сама придумала?
– Стася – это производное от Анастасии. Как-то с детства так повелось.
– Ага, ясно. В общем, папанька всем алкашам знакомым говорит, что я проституткой работаю и кучу денег зашибаю, представляешь? Гордится мной!
– Какой ужас…
– Ничего ужасного, подруга. Погоди, вот подкоплю еще деньжат, положу его в клинику, пусть его там вылечат. Потом сюда отца перевезу, будем вместе жить. И себе тоже… Пластическую операцию сделаю.
– Тебе-то зачем?
– Жир хочу отсосать. Вот отсюда, ну, и с задницы. И грудь увеличу. А то дурацкая фигура, попа большая, грудь маленькая. Куда это годится?
– Так, может, просто на диете посидеть?
– Ну вот еще! И так жизнь поганая, так еще и в еде себе отказывать! Я так не могу. Я, если сладкого не поем, прямо заболеваю. И суши! Ты любишь суши?
– Я? Я как-то не знаю.
– Тебе везет, ты худенькая. У тебя, наверное, обмен веществ хороший.
– Бабушка говорит, я в детстве толстушка была. А потом похудела.
– Слушай, а ты не хочешь себе пластику сделать? Сейчас это просто. Ты не обижайся только, но вот нос у тебя…
– Да-да, я знаю. Большой. Я уже наводила справки, но говорят, до двадцати одного года лучше не делать ринопластику.
– Глупости! Да я знаю одну девицу, которая…
– Может, и глупости. Только, знаешь, у меня бабушка… Она всех этих операций страшно боится.
– Да при чем тут бабушка твоя? Чего к ней прислушиваться? Она старушка божий одуванчик, не ей же пластику будут делать! Да ты чего ржешь-то?
Ее собеседница всхлипнула и вытерла глаза бумажной салфеткой.
– Ой, Алина, ты меня уморишь! Никто никогда в жизни не называл Люсю старушкой! А уж тем более – божьим одуванчиком! Ой, не могу!
– Ну… Извини, – растерялась Алина. – А что, она у тебя крутая?
– Ты себе даже не представляешь, – серьезно ответила Стася. – Она бывшая балерина, то есть просто – балерина, они бывшими не бывают. И она невероятная женщина, красивая, умная, состоявшаяся. Я во всем к ней прислушиваюсь, но не только поэтому, а еще и потому, что у нас, кроме друг друга, никого на всем свете нет.
– А родители твои? – спросила вдруг притихшая Алина.
– Родители… Я их и не помню.
– Бросили тебя, да?
– Наверное, можно и так сказать. Они погибли. Мне всего годика полтора было.
– Автокатастрофа?
Стася сделала неопределенный жест. Помолчали.
– Как же твоя бабушка тебя к нам отпустила работать? – поинтересовалась наконец, Алина. – Ты ж такая… домашняя девочка из хорошей семьи.
– А я ее обманула. Сказала, устраиваюсь преподавателем в школу танцев.
Алина рассмеялась, потом достала пудреницу, обмахнула пуховкой нос. Ей никакая пудра не нужна – кожа у нее очень чистая, на щеках детский розовый румянец.
– Хороша школа! Слушай, я как-то такой рассказ читала! Там муж и жена, он – художник, она – музыкантша. Они бедные, и вот она говорит ему, что нанялась учить играть на пианино какую-то девицу, а он говорит ей, что рисует картины на заказ. А на самом деле они оба…
– Работают в одной прачечной, – закончила Стася.
– Точно! Ты откуда знаешь?
– Тоже читала. Это О. Генри рассказ.
– Ну, может быть. Слушай, мне пора бежать. Я сегодня должна хозяйке деньги за квартиру отвезти, она у меня такая грымза – чуть опоздаешь, такая будет взгрейка! Значит, до вторника?
– До вторника.
Алина убежала, а Стася осталась, смотрела ей вслед, как она катится по тротуару, перебирает крепенькими ножками.
Внезапно Стася ощутила острый приступ зависти. Она завидовала своей новой приятельнице. Живет девчонка в какой-то трущобе с двумя, пожалуй, такими же дурочками, за деньги раздевается перед мужчинами, папа-алкоголик считает ее проституткой и даже гордится этим… А все же Стася завидовала Алине, ведь той не надо оправдывать ничьих ожиданий, она не переживает, не рефлексирует, живет одним днем, мечты у нее – несложные, свобода – шалая, характер легкий. Даже замкнутая Стася разболталась с ней, рассказала о своих родителях. А ведь ни с кем, никогда…
Они погибли не в автокатастрофе. Люся все рассказала, когда Стася выросла. Тогда она была слишком мала, но тем не менее послужила косвенной причиной гибели родителей. Так она сама решила, услышав эту историю, так и жила с грузом этой вины. Как каторжник с ядром, прикованным цепью к ноге, Стася ощущала свою вину именно как тяжесть, неподъемную, невольную вину.
Она была тяжелым ребенком – с самого рождения. Мало спала, плохо ела, часто плакала. День и ночь напролет могла хныкать, и непонятно было, что у нее болит, чего ей не хватает. Юная мать оказалась не готова к таким трудностям, плакала сама над плачущим ребенком. Разумеется, все – и муж, и новоявленная бабушка, и прабабушка, все обожали малютку, все называли ее «принцессой», старались ее понянькать, только проку от этих стараний было маловато. Молодой отец пропадал на работе, бабушка также, а прабабушка начала прихварывать. Ей самой требовалась забота. Врачи указывали на повышенное внутричерепное давление у малютки, но тоже мало чем помогали. После того как девочке исполнился годик, она стала меньше плакать, но такой непоседы еще свет божий не видел! Вот и в тот злосчастный день…
В тот день она капризничала больше обычного. Накормила розовых бабочек на обоях в детской манной кашей; плюшевого мишку засунула головой в ночной горшок, сама же горшок проигнорировала, предпочтя для этих целей диван родителей; добралась каким-то образом до шкафчика с документами и в клочки изорвала отцовский паспорт… Когда, наконец, мать попыталась уложить дочку поспать, та зашлась тихим, выматывающим душу плачем.
– Мы с твоим папой вернулись одновременно, встретились у подъезда, – вспоминала Люся. – Приходим, а тут такое! Самое странное, что у меня на руках ты тут же успокоилась и уснула. Я уложила тебя, стала все убирать, а твой папа повел твою маму погулять, чтобы она в себя пришла. Бабушка наша еще запричитала: ой, да куда, да зачем, темно, поздно, преступность сейчас такая… Но они молодые были, упрямые, бесстрашные. Ушли и не вернулись.
Так никто толком и не узнал, что произошло. Вместо того чтобы прогуляться по людной, хорошо освещенной улице, Алексей и Наталья пошли в маленький скверик, где по утрам собачники выгуливали своих питомцев. А вот по вечерам благоразумные люди обходили сквер стороной, там бездельная, гогочущая молодежь распивала «плодово-ягодное» и развлекалась, как могла. Как завязалась драка? Решил ли молодняк поживиться у гуляющей парочки их тощим кошельком? Или просто крикнули вслед красавице липкую гадость, а молодой муж не стерпел оскорбления, вступился за честь супруги? Или то были какие-то старые счеты? У Алексея с его работой в автосервисе могла быть какая-то связь с «криминальным элементом» – так Людмиле Николаевне сказал прокуренный следователь убойного отдела. Что ж, это в какой-то мере объясняло быстроту и жестокость случившегося. У преступления был свидетель – пожилой мужчина, выгуливавший в этот поздний час свою собаку. Что поделать, песику приспичило, но в нехороший скверик они идти не рискнули, хоть там было и пусто, только прогуливалась какая-то парочка. Справили нужду у ограды, и тут раздался крик. Женщина звала на помощь. Впрочем, крик тотчас же оборвался, и в наступившей тишине послышался топот ног – кто-то спешил покинуть место преступления.
– Нет, не видел я никого. На помощь пойти? Так на Бакса надежда-то плохая, – сетовал потом свидетель. – Он только на вид пес внушительный, а сам дурак дураком, со всеми дружить готов. Совершенно невоспитанный. Вот я и не решился туда пойти, да и потом, я слышал, можно затоптать следы преступления, повредить следствию. В общем, мы с Баксом вернулись домой и вызвали милицию и «Скорую».
«Скорая помощь» подобрала двоих потерпевших, обоих с черепно-мозговыми травмами. Мужчину не успели даже довезти до больницы, девушка прожила еще три дня. Но следователь, почти трое суток напролет продежуривший в больнице, так и не смог получить показаний – она умерла, не приходя в сознание. Орудие убийства было найдено на месте преступления, это были самодельные «нунчаки», вошедшие в обиход шпаны из боевиков. Две тяжелые эбонитовые дубинки, соединенные цепочкой. Такие цепочки когда-то свисали с унитазных бачков. Там же обнаружили несколько окурков, пару пустых бутылок, но ничего из этого не помогло следствию. Преступников не нашли.