Наталия Ипатова – Имперский Грааль (страница 41)
— А никто! — осенило Брюса. — Её ж опечатали, лабораторию. Там произошло убийство, её осмотрели, сфотографировали и опечатали. Оттуда ничего не выносили. Если Рог был там сразу после убийства…
— Он был там. Его как раз принесли на зарядку аналитических картриджей. Я сама и заряжала.
Лестницу на верхний ярус обнаружили по серому, сочащемуся сверху свету: она стояла в нём, как в водопаде. Брюс сделал Мари знак следовать за ним и пошёл первым, стараясь ступать тише. Почему вдруг возникла такая необходимость, он не мог сказать. Достигнув верха, он долго стоял, лишь голову приподняв над порогом. Если нас обстреляли с воздуха, это вовсе не значит, что этим дело закончилось. За авиацией и под её прикрытием идут танки и пехота. Ну… нет, это я заврался, это теория. У нас тут масштабы не те, да и задачи…
— Есть тут чему взорваться?
Мари только плечами пожала, и Брюс потихоньку полез наружу.
На первый взгляд тут не было ничего целого. Поперёк площадки рухнула балка — тавровая, как отметил про себя Брюс, а к дыму, от которого никуда не деться, добавилась ещё не осевшая пыль.
Они стояли на площадке, незаметно для самих себя взявшись за руки, и шарили фонариком вокруг, пытаясь сообразить, с чего начать. Здесь была несколько другая картина: горело во многих местах, но помалу. Общие очертания длинного корпуса сохранялись, отсеки можно было отсчитывать по обнажившимся или упавшим балкам. Внутренние переборки либо выгорели, либо искрошились, смешно и нелепо торчали посреди руин герметичные двери-диафрагмы. Они закрылись автоматически, и их пришлось обходить сбоку.
Светлело. Тени сделались мягче, огонь поблек. С неба, как пепел наших надежд, сыпался редкий снег, а на него оседала копоть. Круглый оконный проём, обращённый к заливу, выглядел как пустая повреждённая глазница. Рухнувшей балкой смяло какой-то ящик, похожий на морозильный шкаф, только серый. Мари в напрочь промокших тапочках без задников всё кружила подле него. Брюс опёрся на свой нелепый топор, как усталый средневековый воин, и глубоко вздохнул.
Второй раз в жизни его накрывало мутной волной: существование зла, в которое не веришь в обычной своей ежедневной жизни, которое привычно раскладываешь по векторам интересов, приговаривая, что всё, дескать, относительно. Они, кто сделал это, категориями не оперируют, они исполнили приказ и возвращаются на базу, обмениваясь смешками на волне эскадрильи. Мама говорила: они всегда смеются.
Твоя жизнь и твоя смерть в этом раскладе не учитываются. Тебя всё равно что нет. Ребёнка, мужчины, женщины, учёного или солдата — без разницы. Кто вас считает? Разве что пострадавшая сторона, да и то потом.
Мы хотели жизни, а получили смерть.
Куча пластиковой крошки перед Брюсом исходит ядовитым дымом, полузасыпанный ею продолговатый предмет в мягком чёрном чехле — это… ну да, холодильники тоже разбиты, а Игнасию Монти оставили в холодильнике до выяснения причин. Это неправильно. Они должны были её похоронить, в том смысле, что теперь это её планета.
Теперь — наша. Мы пролили на ней свою кровь.
Ыыыыыыыыййййй!
Этот звук, в доли секунды нарастающий до предела, за которым ты не можешь его выносить и только падаешь лицом вниз, возник и приближался снаружи, а они стояли тут и светили фонариком — дескать, мы здесь!
Свои не заходят на бреющем. У него, кто бы он ни был, осталась ещё торпеда.
Прежде чем она ударила в стену, Брюс успел одним безумным прыжком достать Мари, сбить её на землю, в осколки, щебень и снег, накрыть её собой, а себя — снесённой с петель лабораторной дверью, помеченной тёмным в сумерках крестом, должно быть красным.
Огонь прошёл поверху, дождь щебня обрушился на их ненадёжное укрытие, а следом стрёкот выстрелов и звук мотора, ушедшего на горку. Выждав несколько минут, в течение которых Мари не пикнула, Брюс откатился в сторону и попытался приподнять дверь, послужившую им щитом: сперва руками, а потом и ногами, согнув их в коленях и медленно расшатывая ими чёртову дверь.
— Он красный, — сказала вдруг Мари.
— Что? Кто?
— Крест. Красный на белом — герб Галахада.
Брюс смутно помнил, кто такой Галахад. Общая культура — штука, конечно, хорошая, но лично ему казалось, что нет ничего более бесполезного в тот момент, когда ты лежишь под обстрелом, прикрываясь от осколков хрупким матовым пластиком, и левым локтем при этом упираешься в труп.
Вот именно. Всю дорогу Брюс подсознательно боялся натолкнуться на труп, но сейчас, когда тот словно под укрытие их пустил и тем самым спас, его тонкие и нежные чувства внезапно утратили остроту.
Это был Ставрос. Брюс узнал его, хотя лицо у того было чёрным, глаза — белыми, а ног не было вовсе. Никакие символы для Брюса сейчас не существовали. Всё было ужасающе конкретно: смерть, утро, сырой холод… плоский ящик в пластиковом кожухе у Став-роса под поясницей.
— Он тоже понял, когда начался обстрел, что эта штука — самая важная, и кинулся за ней.
— На, возьми его, — Брюс сунул Мари Рог. — А я его вытащу. Не надо его тут…
Несмотря на то, что весь он был перепачкан и минуту назад лежал с этим трупом едва ли не в объятиях, Брюсу почему-то отчаянно не хотелось прикасаться к Ставросу и уж тем более нести его на руках, ну или на спине. И дело даже не в том, что тяжело…
Какой из меня, к чёрту, Галахад?! Тот нёс свой свет как победу, и плоть его расточилась в благодать, а малиновки свили гнездо в шлеме. Или в щите? Не помню. Не суть.
Скрепя сердце, он перевалил тело на дверь и, ухватившись ободранными руками за край, выволок свою ношу в брешь, проделанную последней ракетой.
На воле был снег — и проталины. А ещё там были люди: пилоты посадили машины прямо на снег, и Брюс никак не мог их сосчитать, только помнил, что это важно — пересчитывать их после боя. Мари — ага, уже в лётной куртке! — усадили в кабину Мамонта, отсюда видно было, что она прижимает к груди Рог и её трясёт. Там тепло, в кабине, а здесь так холодно и мокро… И тело Ставроса на двери с крестом, выложенное тут на снегу, — не одно и не первое.
Он обернулся в самый раз, чтобы увидеть, как с противоположной стороны на поляну выходит Морган и как округляются её глаза, как будто она шла домой издалека — и не нашла дома.
— Я даже не представляю, что тебе сказать. Ты знала, что этого делать нельзя.
Морган, совершенно красная, стоит навытяжку перед Нормом, сидящим на гусенице УССМ. Боевая раскраска на её лице смазана пригоршней снега набок и вниз. Рассел — в перепачканном и прожжённом камуфляже, плечи опущены от усталости. Он был сегодня везде, и для него ничто не кончилось. Мамонты составлены в круг, а в кругу сбились колонисты, оцепеневшие от усталости и большей частью в шоке. Детей распихали по кабинам, чтобы грелись, сами вздрагивают и смотрят в небо. Что помешает
Хочется верить, их прогнал наступивший день. Но дни, во-первых, коротки. А во-вторых, днём на свежем снегу нас даже лучше видно. Здравый смысл подсказывает — они вернутся. Вот только примут душ, поедят горячего…
Прочим бойцам велено отойти и заняться делами, но они трутся возле, старательно востря уши. Брюс мысленно уверяет себя, что не злорадствует, наблюдая за публичной поркой, но… Ох, да какое уж тут злорадство, под одними-то пушками сидючи.
— Я думала, мы победим, — И ботинком снег ковыряет.
— А о чём ещё ты думала? — Голос у Норма надтреснутый, он наглотался ночью дыма, не успевая менять маски, и переоделся в сухое и тёплое только когда обстоятельства позволили, то есть с рассветом, добравшись до базы, где ССО организовало аварийный склад: куртки, комбинезоны с подогревом, ботинки и вершина человеческого гения — шерстяные носки. Толстые, колючие. Нет ничего лучше таких носков на лапу, растёртую спиртом до цвета алого мака. Кажется, будто на ней кожи нет, вот только кто бы мог предположить, что это блаженство. Высшее физиологическое наслаждение, второе после кружки дымящегося кофе. И временная эмоциональная глухота. Больше пока ничего не надо. Как славно быть живым.
Вопрос задан, надобно отвечать.
— Это был приказ, а я солдат, и моё дело — исполнять.
— Этот приказ я обсуждал в твоём присутствии.
— Ну, — Морган смотрит на него исподлобья, — не все могут так вот… сперва обсуждать, а после отказаться.
— Особенно если не хочется отказываться, так? Морган ещё ниже опускает буйну голову. Голова нужна солдату не для того, чтобы оспорить приказ, а для того, чтобы исполнить его максимально эффективным образом. Аксиома.
От доблести Гавейна у короля были одни беды.
— Они сказали, что… ну, в общем…
— Что я получаю зарплату по пантократорской ведомости? Это похоже на правду. Ты же сама с Пантократора, Братислава. Они растили тебя с первой твоей минуты.
— Ну с Пантократора. Вы же знаете, как осточертела мне эта воскресная школа! Командир…
— Что?
— Они бы всё равно налетели.
Норм вздыхает:
— Не вопрос. Идиотизм — штука симметричная. Что с тобой делать, Братислава? Предложения есть?
Предложений у Морган нет.
— Если бы это сделал один из эсбэшных братцев, своею рукой бы пристрелил, сочтя за вредительство, — констатирует Норм, с непередаваемой гримасой оглядываясь туда, где сидит со своей чашкой кофе очень смирный Кэссиди. — Наши дипломаты, конечно, будут вопить о налёте, но теперь им есть чем рты затыкать. Передашь отделение Ламме, а сама отправишься в Третье, разнорабочей.