Наталия Ершова – Вера (страница 3)

В самом начале сорок второго Иван получил короткий отпуск. Он ехал домой на несколько дней, чтобы повидать жену и детей. Но то помощь раненым, то невозможность поймать попутку – всё это отнимало у него время. В итоге он смог побыть дома всего на пару часов.

Когда Иван увидел Анну, он понял, что она сильно ослабла. Её глаза, которые когда-то светились радостью и любовью, теперь казались чёрными углями, мерцающими в темноте. Он понимал её боль, её отчаяние.

Муж и жена сидели за столом держа друг друга за руки и смотрели на своих младших детей, которые с удовольствием уплетали теплую картошку без соли и солдатский хлеб, пакин подарок с фронта. На душе у Ивана было неспокойно.

Перед уходом он поцеловал каждого из детей, стараясь запомнить их лица. Когда он подошел к Анне, она обняла его крепко. Её голос дрожал, когда она прошептала: "Береги себя, Ванечка. Береги. За нас не волнуйся, справимся."

Анна долго смотрела вслед уходящему мужу, её глаза наполнялись слезами. Женщина знала, что впереди их ждут ещё более страшные испытания. Еще долго она стояла у порога дома смотря в след уходящего мужа.

Несмотря ни на что, она продолжала держаться, ради своих детей и ради памяти о тех, кого уже потеряла. Надо было выжить.

Глава 4

– Вот твои любимые вареники с вишней, – Настя достала ужин, внимательно всматриваясь в видневшийся на горизонте корабль.

– «Тихий» пошел, да, деда? – спросила она, не отрывая взгляда от моря.

Дедушка был погружен в свои мысли.

– Угу, – промычал Иван Филиппович.

Маяк стоящий вдали от городской суеты, жил своей особой жизнью. Он был молчаливым стражем, возвышающимся над морем, и его свет служил ориентиром для кораблей, бороздящих бескрайние просторы. Настя обожала это место и часто бегала к маяку в свободные минуты. Ее не смущало, что он находится на противоположном конце города. Здесь, на вершине скалы, она чувствовала себя частью огромного мира, где время словно замирало. Море внизу казалось бесконечным, а горизонт растворялся в легкой дымке. Весь мир принадлежал только ей, и она наслаждалась этим уединением, слушая шепот волн и наблюдая за игрой света на воде.

В этой уединенности она прятала свое девичье сердце, это понимал и Иван Филлипович, стараясь сберечь внучку от злых языков и горести в будущем.

Со временем ужин на маяке превратился в некий ритуал. Как только дедушка Иван Филиппович начинал трапезу, Настя тихо поднималась на смотровую площадку маяка, чтобы немного помечтать и потанцевать.

И в этот раз, оставив деда с Тимкой, она побежала в свой «танцевальный зал». Иван Филиппович знал об увлечении внучки и не препятствовал ей. Наоборот, делал вид, что не замечает её исчезновения, или притворялся, что читает или дремлет. Он, как никто другой, понимал, как нелегко внучке, и жалел её по-стариковски. Ведь на её долю выпало не меньше горя.

В танце Настя мгновенно преображалась, превращаясь из «гадкого утенка» в «лебедушку». Если бы кто-нибудь мог увидеть её в этот момент, то её пластика и грация заворожили бы его не меньше, чем её жгучие и страстные черные глаза. Но она знала, что её никто не увидит, поэтому отдавалась танцу целиком, уносясь всё дальше и дальше в сказочный мир музыки и пластики. Лишь когда диск солнца касался водной глади, девушка спускалась вниз.

Тихонько, чтобы не разбудить задремавшего деда, она нежно обняла его и прошептала:

– Дедушка, миленький, как же я хочу полетать! Мне иногда кажется, что я лечу над морем, оставив позади дом и берег. Только шаг – и я полечу. Но земля не пускает.

– Настенька, девочка моя! – старик открыл глаза и нежно обнял внучку.

– Полетишь ты скоро, совсем скоро, только подрасти немного. И выпорхнешь из родимого гнездышка, и полетишь по жизни. Только помни: и в горе, и в радости ты всегда сможешь сюда вернуться. Здесь тебя всегда будут любить и не осудят, пожурят, но всегда поймут и помогут.

Иван Филиппович нежно поцеловал внучку в лоб. «Ты мой птенчик!» – подумал седой старик.

– Скоро, скоро, – уже вслух произнес Иван Филиппович, – ты расправишь свои крылышки. Только о доме помни. Пусть он постоянно в душе будет. Отчий дом – всегда тебе будет в помощь, здесь твоя сила и корни, твоя радость и гордость, твои страхи и боль. Всегда помни дорогу домой. Ведь мало ли что в жизни бывает, поверь мне, старику. Иногда так важно, чтобы кто-то тебя ждал, и знать, что всегда есть родной человек. Который тебя любит и надеется, что ты обязательно придешь. Меня эта вера только и спасла на войне, я только за это и держался. Ну, ладненько, птенчик мой, лети-ка сейчас домой. Мамка небось заждалась.

«А я уж позабочусь о том, чтобы больше никакая беда вас не коснулась», – уже договорил про себя Иван Филиппович.

Дедушка неловко смахнул неожиданно появившуюся слезу. И повернулся спиной к входу, делая вид, что нужно срочно сделать записи в дежурный журнал.

– Да завтра, – уже на бегу кричала озорная девчонка.

Старик еще долго смотрел в синюю гладь моря, думая о внучке, о его птенчике, которой так рано пришлось столько пережить. Но он твердо знал, что ему нужно как можно больше прожить, чтобы заменить ей отца.

Тихий приморский город, спрятавшийся за скалистыми берегами и черным морем, жил в своем уединении. Весной он оживал под ласковыми лучами солнца, и природа расцветала вокруг. Птицы щебетали в кронах деревьев, наполняя воздух мелодичными трелями. Море шумело, словно приветствуя пробуждение жизни. Волны с тихим шепотом набегали на берег, оставляя на песке пенные следы.

Жители города часто выходили на набережную, чтобы насладиться красотой заката и поделиться впечатлениями за день. Особенно любили наблюдать за этим завораживающим действием приезжие. Когда солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в золотистые и розовые оттенки. Небо становилось бескрайним, словно океан, а облака принимали причудливые формы, напоминая сказочных существ. Море в своей глади отражала все краски неба.

Небольшой причал, где встречались жители, и приезжие был любимым местом для светских бесед и обмена новых сплетен. Здесь можно было услышать самые свежие слухи и поделиться своими мыслями о новой пятилетки Или просто познакомиться с юнами красавицами. Пожилые люди сидели на скамейках, любуясь морским пейзажем, и наслаждались каждым мгновением, проведенным в этом уголке покоя. А молодежь с гитарами и песнями придавали живости и реальности происходящему.

.

Глава 5

Ранним утром после дежурства на маяке неспешным шагом Иван Филиппович возвращался домой. Внезапно в его памяти всплыли воспоминания о детстве. Он снова ощутил себя босоногим мальчишкой, бегущим по деревне. Присев на небольшой каменный выступ, он прикрыл глаза, ощущая теплый ветерок и нежный аромат весенних цветов.

Летом 1908 года пахло также и еще немного полынью, смешанной с пылью земли. Десятилетний Ванька, худой как прутик, был «сорвиголова». Иван вспомнил, как он любил кататься на борове, ощущая его теплую шкуру под ногами и ветер в волосах. Он прыгал с крыши на самодельных крыльях, чувствуя себя настоящим героем.

Отец Ивана, Филип Матвеевич, был суровым, но справедливым человеком. Он любил своего сына, но считал, что тот должен научиться отвечать за свои поступки. Иван часто получал затрещины и нравоучения, но понимал, что отец делает это не со зла.

– Чтоб не повадно было, да за науку впрок, – говорил Филип Матвеевич, когда Иван снова приносил домой разбитые горшки или порванные рубашки.

Однажды гнал он на выгул небольшое стадо коз и козлят к речке. Шлепая босыми ногами по мягкой, землем хоженной тропке. Крапива у дороги жалила ноги, но он смеялся – боль была частью этого дня, такого же яркого, как мать-и-мачеха, цветущая рядом.

«Смотри, чтоб в огород Флора не зашли!» – кричал отец.

Ванька в ответ махал рукой, а в голове уже зрела новая идея для безобидной шалости.

У речки ждали Петька и Гришка. Козы, словно знавшие мальчишью небрежность, разбрелись по лугу, а юные пастухи, сбросив портки, ныряли в воду, холодную от родников.

Солнце становилось жарче, и только что высохшие рубашки опять липли к спине, кузнечики трещали, и Ванька, забыв про время, гонялся за ужом, пока Петька не ахнул: «Козы-то где?»

Стадо потихоньку вернулось в деревню и, уже соблазнённые сочной капустой Фролова, топтало грядки. Отец нашел Ваньку к вечеру. Он знал, что крапивы не избежать.

– Батюшка, я не нарочно… – начал он, но отец, молчаливый как гроза, срезал стебли крапивы серпом.

– Руки марать только, – объяснил отец, – в глаза совестно смотреть людям. Как день настанет, так только и слышу: «Ванька то, Ванька это».

Ванька лишь всхлипывал, сдерживая слёзы, подставлял голени. Жгучие полосы вздувались на коже, но хуже боли был стыд: отец, не ударивший даже в пьяном гневе, теперь хлестал его как конокрада.

– Хозяин – не тот, кто землю имеет, а тот, кто за дело отвечает, – сказал отец, бросив крапиву. – Запомни мою науку.

Ветер принёс запах дыма – то ли из печи, то ли от далёких пожаров. Иван Филипович потрогал шрам на голени, давно уже нечувствительный. «Хозяин…» – повторил он про себя. Эти слова, как наказ, вели его через гражданскую, окопы Сталинграда, через голод, через похоронки. Отец, исчезнувший в мясорубке коллективизации, учил не бояться боли – ведь после неё снова придется вставать, рабоатть не разгибаясь, пахтать землю.