Наталия Еропова – Такси до подсознания (страница 5)
Но такси для нее оказалось пространством, в котором можно проявлять то, что чувствуешь на самом деле, а Сергей Михайлович со своими советами – стал катализатором проявления этих чувств. На поверхность вылезла эмоция – злость. Причем злость не в негативном ключе, а в хорошем, конструктивном смысле, так как она была направлена не на маму и не на директора, а на внутренний запрет предпринимать что-либо значимое без разрешения «взрослого».
По сути, героиня словила примерно такой инсайт: «Я давно уже большая тетенька, давно уже совершеннолетняя. Я на выборах имею право голосовать! Так почему же на работе я до сих пор жду какого-то разрешения себя проявить?!». Благодаря тому, что рядом оказался понимающий и поддерживающий человек, Марина не стала эту злость привычно подавлять, а позволила ей быть.
Подобные озарения требуют выхода, поэтому подзарядившись в такси своей эмоцией, Марина пошла на работу с намерением ее выплеснуть, реализовать. То есть, волевым усилием сломать свою внутреннюю систему и первой подойти к директору со своим предложением.
Так что да, в этой ситуации героиня вполне могла повести себя достаточно уверенно, поговорить с руководителем, заявить о себе и развернуть ситуацию на работе в более благоприятное для себя русло.
Вопрос: Какой смысл носит в этом рассказе пальто?
Ответ: У многих людей было такое условное «пальтишко» или что-то в этом роде. Югославское пальто здесь – это символ неразрешенности. В детстве у Марины была вещь, которая как бы принадлежала ей, но по факту все решала мама: «Вот сюда тебе нельзя его надевать, а сюда можно». Это была очень обидная ситуация, которая тогда так и осталась не улаженной, до конца не пережитой. Поэтому Марина и вспоминала ее не просто как некий случай из детства, а как эмоциональную историю, в которой она все еще чувствует обиду. Тем более что мама, как и в детстве, продолжала навязывать свои решения, что дочери можно, а что нельзя, что для нее хорошо, а что плохо.
Вопрос: Как человеку самостоятельно понять, что в его поведении присутствуют инфантильные, или наоборот, авторитарные черты?
Ответ: Здесь важно развивать осознанность и рефлексировать. Конечно, не стоит проводить психоанализ по каждому чиху, но нужно отслеживать свои чувства в момент взаимодействия с другими людьми и анализировать свои поступки в ретроспективе.
Вот ругаемся с начальником, полезно задавать себе вопросы: «Кто во мне сейчас реагирует: взрослый, ребенок, подросток? В какой я роли? Кто во мне обиделся, кто возмутился?». Особенно если разбираем ситуацию, в которой что-то пошло не так. Очень, кстати, полезен вопрос: «Когда это произошло впервые?». Вот случилась ситуация, которая вызывает сильный отклик: обиду, злость – спрашиваем себя: «Когда я впервые вот так же обиделся? По какой причине? На кого?».
Нужно обращать внимание на то, как происходит общение с другими людьми, с какой позиции. Требуем подчинения, стоим на позиции «Есть только две точки зрения: моя и неправильная» – это намек на внутреннего авторитара. Стараемся избегать ответственности, позволяем решать за себя, убеждены, что «во всем всегда виноваты обстоятельства» – это уже признак инфантильности.
Вопрос: Что Марине стоит сделать, чтобы изменить жизнь к лучшему не разово, а кардинально?
Ответ: В этой истории у нее появился новый опыт – хороший, положительный, который она сможет использовать в дальнейшем То есть, она уже совершила небольшой прорыв.
Чтобы развить этот успех, ей нужно занять позицию взрослого человека по отношению к окружающим и к самой себе. А для этого необходимо психологически «проработать» маму: прояснить роли, зоны ответственности, границы дозволенного вмешательства в жизнь друг друга, возможные претензии и обиды. Это позволит Марине стать независимой от маминых эмоций при принятии решений и самостоятельно «рулить» своей жизнью.
История 2. Власть больших ножниц
В самом начале марта иногда выпадают такие дни, когда с утра до вечера светит солнце. Причем светит так, что с крыш летит капель, снег покрывается льдистой глазурью, тротуар под ногами бликует лужицами, а в кустах чирикают стайки воробьев, наполняя воздух звоном, знаменующим скорое начало весны. Потом, когда наступает вечер, все это дело прихватывает морозцем и становится скользко. Зато небо над этой скользотенью высокое, цвета индиго и в нем помигивают отдельные звезды, сумевшие пробиться сквозь зарево питерских огней. А воздух пахнет солнцем, влажной землей и молодой травой, которой из-под просевших сугробов пока даже не видно, но уже ясно, что она точно будет.
В такие вечера веришь, что впереди очень много хорошего. Душа просит романтики: прогуливаться по набережной под ручку с кем-то милым, смеяться, целоваться, мерзнуть, смириться с тем, что завтра не выспишься и, может быть, даже везде опоздаешь, пить вино и согревать друг друга под одним одеялом… Но точно не выяснять отношения. Однако именно это Сергей Михайлович и наблюдал.
Во дворе, где стояло его такси, было удивительно тихо и спокойно – даже не верилось, что с обратной стороны этого же дома по Комендантскому проспекту в три ряда гоняли автомобили. Впрочем, после восьми вечера трафик пошел на убыль.
Пассажир, не пьяный, но заметно ушибленный алкоголем, уже минут десять держал открытой дверцу машины и пытался сесть в салон. Сделать это ему не давала молодая красивая женщина, судя по всему, жена. Звенящим от негодования голосом она выговаривала:
– Меня уже просто трясет! Слушай, я только одного не понимаю, ты надо мной специально издеваешься? Или у тебя реально крыша поехала? Ты знал, что тебе за руль! Знал, что тебя дети ждут! Я уже ненавижу этот твой вискарь вонючий!
– Свет, у меня просто был тяжелый день, – миролюбиво возразил пассажир.
– И что? Ты решил сделать тяжелый день всем? Прекрасно! Ты, значит, расслабился, тебе полегчало, а то, что дома есть дела, это пофиг, да?
– Зай, ну почему пофиг? Я же делаю.
– Макс, что ты делаешь? Ну что? Ты давно все свесил на меня. Я езжу за продуктами. Я отвожу детей в школу, на тренировки, к бабушке. Если в кино, если куда-то выбираемся, опять я всех везу. Ты у нас то устал, то чувствуешь плохо, то еще что-нибудь. Я-то тоже устаю! А сейчас… Макс, ну это уже просто за гранью! Или ты думал, опять я через весь город поеду? Мы же договорились, что ты заберешь детей, а ты взял и нажрался!
– Я не нажрался. Ты же видишь, я адекватный, просто за руль мне нельзя. Зай, ну забыл. Не сообразил.
– Что забыл? Забыл, что у тебя двое детей на другом конце города? Макс, тебе голову лечить надо!
Сергей Михайлович вытряхнул на ладонь из пластиковой коробочки пару ягодных драже, отправил их в рот. Покатался языком, ощущая, как истончается гладкий верхний слой. Ему не в первой было становиться свидетелем семейных сцен, но все равно каждый раз неприятно. Ну почему именно близкие люди кусают больнее всего?
Супруги ругались, время ожидания тикало. Слушая, как женщина «чихвостит» мужа при постороннем, наш таксист думал, что, наверное, ее во многом можно понять. Но если бы только она знала, как сильно задевает, когда собственная жена унижает при другом мужчине – точно перенесла бы разговор куда-то, где можно обойтись без чужих ушей.
На прежней работе у Сергея Михайловича был сослуживец, который ушел из семьи по похожей причине – благоверная любила устраивать разборки при свидетелях. Сколько он ни просил выяснять отношения тет-а-тет, жена эти просьбы игнорировала. И стала бывшей…
– Свет, давай не сейчас. Ехать пора, такси ждет.
– Вот именно, что такси, в то время как у нас своя машина стоит вон, в двух метрах! А ты сейчас конские деньги заплатишь на ровном месте!
– Заплачу, ну и что такого? Хочешь, садись сама, поезжай.
– Охренеть! Макс, ты вообще мужик? – от ярости у нее сдавило горло. – Я должна поехать? Я!!! Обалдеть! Отлично! Слушай, это уже просто за гранью! За гранью! Ты знаешь кто?!
– Света! Свет… Света!!! Давай не сейчас! Давай! Машина ждет, дети ждут. Потом поговорим! Вечером, я вернусь и обсудим. Хочешь, я тебе чего-нибудь вкусненького привезу? Мороженое хочешь? Или вина?
– Да пошел ты! – с чувством ответила она, круто развернулась и ушла в парадную.
Пассажир, наконец-то, сел, аккуратно закрыл дверь.
– Поехали.
Сергей Михайлович глянул в зеркало заднего вида. Что-то не сходилось. Инфантильный и безответственный оболтус, каким считала его жена, должен был бы сейчас иметь довольный вид: он сделал так, как хотел, птичка-мозгоклюйка наконец улетела, можно расслабиться и спокойно ехать в свое удовольствие. Но мужчина на заднем сиденье совсем не выглядел довольным жизнью. Он угрюмо хмурился и смотрел прямо перед собой невидящим взглядом. Сергею Михайловичу пришло в голову, что его безответственная выходка продиктована вовсе не безалаберностью, а есть что-то другое, чего жена не понимает или о чем не догадывается, и что подталкивает ее благоверного вести себя так нелепо.
Таксист вырулил из двора, свернул на Комендантский и направил автомобиль на юг, в сторону парка Победы.
– Извините, – послышалось сзади.
– Бывает, – добродушно отозвался Сергей Михайлович. По опыту он знал, что дальше, скорее всего, последует один из двух сценариев. Либо пассажир будет всю дорогу молча предаваться переживаниям, либо захочет как-то объясниться и оправдаться перед незнакомым человеком, а дальше и сам не заметит, как расскажет чуть ли не всю свою жизнь. Наш таксист был готов и к тому, и к другому.