Наталия Елисеева – Женщины в политике. От Семирамиды до Дарьи Дугиной (страница 30)

Идея разделения интересов мужчин и женщин зарождалась на фоне совершенно справедливых и обоснованных требований женского равноправия. Но, проделав радикальную эволюцию, в наши дни она превратилась в потенциальный источник неразрешимого глобального конфликта.

«В море встаёт за волной волна…» Многоликий феминизм

Термин «феминизм» придумали мужчины. Он вошёл в оборот на заре XIX века, впервые появившись в работах французского философа (кстати – закоренелого холостяка) Шарля Фурье. Изначально феминистами и феминистками называли сторонников женского равноправия, возмущённых тем, что введённое Великой Французской революцией избирательное право обошло стороной слабый пол. Это были первые семена протеста. С тех пор минуло два века. И, подобно тому, как из маленького семечка может со временем вырасти целая роща побегов, из локальной инициативы парижских республиканок возникло великое множество движений, союзов, учений и трендов, так или иначе относимых к феминистскому направлению.

Как и любое понятие, подразумевающее воплощение интересов какой-либо обособленной группы людей, феминизм может приобретать бесконечное разнообразие оттенков и смыслов. Как, например, национализм, – реализация интересов обособленной этнической группы, – может вдохновлять угнетённые народы колоний на борьбу за освобождение, а может туманить головы химерой превосходства над соседями и мечтой о мировом господстве. То же самое можно сказать о феминизме, хотя это направление мысли по сравнению с национализмом сравнительно молодо и ещё далеко не исчерпало всех возможностей своей диверсификации.

В социологической литературе выделяют четыре волны феминизма. И пускай это деление условно, примем предложенную логику и попробуем внимательнее присмотреться к каждой из четырёх.

Под требованиями, которые выдвигали «феминистки» первой волны (ещё не знавшие, что их будут называть именно так), сегодня, пожалуй, готовы будут подписаться даже яростные критики современных женских движений. Речь шла о самых элементарных человеческих правах. Ведь в XIX веке женщинам нельзя было голосовать на парламентских выборах, а тем более избираться в представительные органы; без согласия мужа жена не могла распоряжаться собственностью, а порой даже наследовать имущество покойного супруга; только с санкции благоверного дамы допускались к гражданским процессам в суде и так далее… Сегодня подобные ограничения людей по половому признаку кажутся нам совершенно возмутительными. В голове не укладывается – как такое было возможно? Но факт остаётся фактом: дискриминация этого рода существовала во многих государствах, причём у высокоразвитых передовых наций бесправие женщин порой приобретало более выраженные формы, чем у периферийных племён, не знакомых с такими достижениями цивилизации, как денежное обращение и огнестрельное оружие.

Активисток первой волны также называли суфражистками (от французского “suffrage” – «голосование»). Стоит отметить, что первыми получили право голосовать наравне с мужчинами женщины Новой Зеландии (1893 год). В России женщин признали полноценными избирателями в 1917 году, в США – в 1920‐м, в Великобритании – в 1928‐м, во Франции – только в 1944‐м, после освобождения от фашистской оккупации, а в Швейцарии и вовсе – лишь в 1971 году! На пути к этому праву суфражистки претерпели немало испытаний, порой весьма жестоких – так Эммилин Панкхёрст и её дочь Кристабель в Англии организовывали длительные коллективные голодовки протеста; Эмили Дэвисон погибла, бросившись под копыта королевской лошади; а француженка Олимпия де Гуж, автор «Декларации прав женщины и гражданки», взошла на якобинский эшафот.

В целом в первой половине ХХ века равноправие женщин было признано нормой. Глобальному перевороту в юридическом статусе полов немало способствовали перемены в Советской России, где женщины не только сравнялись с мужчинами перед лицом закона, но начали активно осваивать, прежде считавшиеся мужскими, профессии. Широко известны имена трактористки-ударницы Паши (Прасковьи) Ангелиной, пилотов Валентины Гризодубовой, Полины Осипенко и Марины Расковой, снайперов Людмилы Павличенко и Алии Молдагуловой. Вполне закономерно, что первой посланницей человечества в космосе стала советская лётчица Валентина Терешкова.

Однако если перейти от отдельных блистательных примеров к статистике, а от советского опыта – к общемировому, то обнаружится, что формальное равенство двух полов не привело к равенству фактическому. Доля женщин, занимающих руководящие посты, работающих на высокооплачиваемых должностях, представленных в топе творческих лидеров и в рейтингах большого бизнеса осталась существенно ниже доли мужчин. В англоязычных странах даже появилось образное выражение «стеклянный потолок», обозначающее негласный запрет для женщин делать карьеру выше определённого уровня. Формально путь наверх свободен, но ты там никогда не окажешься, упираясь в незримое сопротивление царящих в обществе предрассудков.

Это фактическое неравенство породило «вторую волну» феминизма, отсчёт которой ведётся с 1960‐х годов. Новый этап был связан с требованием половых квот, равного раздела: мандатов в парламентах, наград в призовых конкурсах, портфелей в советах директоров и т. д. Отсюда начинается постепенное сползание радикального феминизма со столбовой дороги борьбы за справедливость на деструктивную обочину.

Сами по себе неравные пропорции полов в различных сферах далеко не всегда являются свидетельством дискриминации. Они могут отражать объективно складывающееся в данном обществе разделение труда между леди и джентльменами. Мужчины в силу своей природы более склонны к риску – потому там, где кипит конкуренция, у них больше шансов пройти через сито отбора и занять приоритетные позиции. Это отнюдь не является признаком женской ущербности – у прекрасного пола есть свои таланты и преимущества, позволяющие дамам добиваться больших успехов в иных областях. Если, например, принять логику феминизма второй волны и прилагать её повсеместно, пришлось бы заявить, что воспитание будущих поколений всецело узурпировано женщинами – ведь они преобладают на всех этапах развития малышей: от повитух в роддомах и воспитательниц в детских садиках до педагогов средней школы и вузовских репетиторов. Но пока никому не приходит в голову требовать половых квот в сфере образования, «чтобы сызмальства закладывать у детей не только женские, но и мужские представления о мире». Сама идея такого уравнительства попахивает абсурдом.

Опыт применения групповых квот в руководящих органах приносит положительный эффект в очень редких случаях. Так, например, в балансирующем на грани религиозного раскола Ливане места в парламенте распределяются по чётко очерченным секторам между христианами, мусульманамисуннитами и мусульманами-шиитами. В кавказских провинциях царской России существовали земские курии для враждующих между собой армян и азербайджанцев. Словом, такая система работает, когда существует застарелое болезненное противостояние и нужно избежать ситуации постоянного «перетягивания каната». Потому введение половых квот, предлагаемое феминистками второй волны, означает признание затяжного, трудно поддающегося регулированию конфликта между мужчинами и женщинами. К счастью, такого конфликта не существует: мужчины и женщины – не конкуренты, а соработники в общем деле человечества. Соработники, которые не могут обойтись друг без друга.

Ещё до начала второй волны своеобразным манифестом дальнейшей эволюции феминизма стала книга «Второй пол» французской экзистенциалистки Симоны де Бовуар. Оскорблённая доминированием мужчин, она видела истоки неравенства в социальном конструировании женской неполноценности. По мнению Бовуар, «женщиной не рождаются, ею становятся», иными словами патриархальное, мужчиноцентричное общество с детства навязывает девочкам пассивные, подчинённые роли и чувство вторичности, неполноценности по сравнению с царящими на Земле мужчинами. В трактате радикальной француженки содержался бунт против природы мужского и женского, отрицалось естественное различие в предназначении полов, органичное разделение обязанностей между ними.

Вооружённые идеями Бовуар и ей подобных идеологов, феминистки третьей волны пошли дальше простого уравнивания. Они выдвинули требования женского сепаратизма. Их идеал – существование женщин отдельно от мужчин, строительство обособленного женского общества, игнорирующего сильный пол и созданные им патриархальные институты.

Параллельно с требованиями сепаратизма, третью волну отличала нарастающая сексуальность. Если феминистки начала ХХ века считали эротическую рекламу, индустрию порнографии – способами эксплуатации женского тела и требовали запретить это гнусное порождение нездоровых мужских аппетитов, то к концу минувшего столетия в запрете эротических шоу и порнорекламы стали видеть поражение женщин в их правах. Подобно тому, как мужчины демонстрируют свои мускулы, феминистки заявили о законном праве демонстрировать привлекательные части своего тела.

Тенденции третьей волны выявили острые противоречия внутри философии феминизма.

Изначально борьба за равноправие женщин несла элемент восстания против засилья примитивных биологических начал; против того, чтобы мужчины, подобно животным, добивались доминирования с опорой на физическое превосходство. В этом смысле феминизм ранних волн играл и продолжает играть позитивную роль, помогая генеральному тренду восхождения человека от звериных инстинктов к торжеству разума и духа. Этому тренду содействуют все ведущие мировые религии и гуманистические учения. Однако в философии «третьей волны» что-то пошло не так. Восстав против животного инстинкта силы, её поклонницы (вопреки многовековому духовному опыту и прочно сложившимся представлениям о добре и зле) начали обожествлять другой животный инстинкт – сексуальность. Получается, мужчинам апеллировать к примитивной физиологии нельзя, а женщинам – можно? Это напоминает басню XIX века о разоружении животных, когда змеи требовали от оленей запретить рога и копыта, от тигров – когти и клыки, но сами не желали отказаться от яда и удушающих приёмов.