Наталия Экономцева – Синдром раскрытого сердца (страница 15)

На улице так тихо, что слышно, как за окном падает снег, а ветер гоняет по земле промерзшие листья. Через день-другой снег повалит в полную силу, постепенно заметая дома до самых крыш. Наша деревня спит всю зиму – до тех самых дней, когда сугробы превращаются в скользкие лужи. Нас будит неугомонное солнце, которое пробирается даже сквозь плотные занавески, и звук капающей с крыши воды. Мы не держим домашних животных, ведь им не под силу проспать несколько месяцев.

Говорят, что зимой наша деревня превращается в огромную снежную долину, над которой там и здесь возвышаются белые холмики, которые когда-то были домами. Говорят, это красиво, и страшно, и от вида этих холмиков до боли щемит сердце. Говорят, по ночам на небе загораются огромные мерцающие звезды, и при полной луне из соседних селений к нам прибегают собаки и кошки, которые чувствуют под снегом теплую жизнь и голосят что есть мочи. Мы не знаем, так ли это, ведь никто из нас не выходит из дома среди зимы. Но жители соседних деревень не заходят к нам никогда, даже летом – это факт.

Однажды весной, перебирая хлам на чердаке, мы нашли старые лыжи. Муж содрогнулся, взяв их в руки, а дети испуганно выглядывали у меня из-за спины, не решаясь прикоснуться к тонким деревяшкам с облупившейся краской.

– Их надо сжечь, – еле слышно прошептал муж.

Я молча кивнула. Мы не сказали о нашей находке ни одной живой душе.

Страх перед снегом мы впитываем с молоком матери. Никто из нас никогда не видел сугробов, но при одном упоминании о них мы холодеем от ужаса.

– Если увидеть снег, глаза станут белыми! – говорят друг другу дети.

– Дураки! Глазам ничего не будет! Но если потрогать снег, то отвалятся руки.

Мы ложимся спать, как только в воздухе появляются первые снежинки, и просыпаемся не раньше апреля. Так заведено в нашей деревне испокон веков. Каждый год мы говорим друг другу, что зима будет особенно снежная и что уснуть нужно покрепче. И мы торопимся домой, чтобы запереть двери изнутри и поплотнее закрыть занавески.

Мы не просыпаемся до весны. Никогда. Но в тот год кто-то словно толкнул меня в спину. Я открыла глаза – в комнате было тихо, рядом со мной крепко спал муж. Я повернулась к детским кроваткам и обомлела: одна из них была пуста.

Моя маленькая дочка сидела на подоконнике, закутавшись с головой в тяжелое одеяло, только крошечный носик торчал наружу. Она отодвинула уголок занавески и водила тонким пальчиком по замерзшему стеклу. Сквозь него лился яркий, непривычно белый солнечный свет.

– Мам, – прошептала она. – Там снег. У меня глаза белые?

От ужаса у меня по спине побежали ледяные мурашки.

– Нет! Скорее ложись обратно! Мы просыпаемся только весной!

– Мам, иди сюда и посмотри, – позвала меня дочка. – Это не страшно!

Я тихонько выбралась из кровати и, завернувшись в одеяло, добежала до окна. Пол был обжигающе холодным. Я забралась на подоконник рядом с малявкой и осторожно посмотрела. Окно было до половины завалено белым, но его верхняя часть оказалась покрыта тонким полупрозрачным узором. А за ним, вдали, переливался всеми цветами радуги удивительный и совсем не страшный снег.

Несколько минут мы молча любовались, а потом дочка сказала:

– Мам, я есть хочу. Раз уж мы проснулись, может быть, сварим кашу? И испечем пирожок? И может, грибного супа?

Она спрыгнула с подоконника и вложила в мою ладонь свои крошечные пальчики.

Мы оделись потеплее и, стараясь не шуметь, затопили печь. Мы поставили на огонь кашу и душистый грибной суп. Мы замесили тесто и заканчивали раскладывать яблочную начинку, когда в кровати сонно зашевелился мой муж.

– Что? Пора вставать? – спросил он, протирая глаза. А потом он увидел открытую занавеску и снег за окном, и его лицо побледнело. – Вы с ума сошли? Что вы делаете?!

– Папуля, мы пирог печем, – весело объявила малявка. – Мы с мамой проголодались. И вообще – зимой красиво и совсем не страшно.

Она облизала испачканные сладкими яблоками пальчики и запрыгнула на укрытую толстым одеялом сестру.

– Вставай! Тут весело! Мы больше не спим!

С визгом они обе бросились к окнам и в мгновение ока распахнули занавески. В комнату хлынуло солнце, и мы зажмурились, прикрывая руками глаза. Печь радостно трещала, в горшочках булькала еда, и в сковороде уже шкварчал сладкий пирог. Папуля неуверенно поднялся с кровати.

– Ну, если вы все равно меня разбудили, наверное, можно и поесть…

Все вместе мы сидели за столом, и дети каждую минуту вскакивали, чтобы покрасневшими носами прижаться к ледяному стеклу. Они говорили не переставая, и хохотали, и кидались друг в друга салфетками. А мы с мужем молча сидели, недоверчиво глядя друг на друга: неужели мы сделали это? Проснулись прямо в середине зимы?

Когда горячий чай был выпит, а от пирога остались одни крошки, малявка забралась ко мне на колени.

– Мам, – таинственно прошептала она прямо в ухо. – А может, выйдем на улицу? Ненадолго? Совсем на минуточку?

Я растерянно подняла глаза на мужа.

– Как же мы выйдем? Там сугробы выше твоего роста, мы провалимся в снег с головой!

– Ах, – мечтательно вздохнула дочка, – если бы у нас были лыжи…

– У нас нет лыж. Мы сожгли их прошлой весной! – отрезала я.

Папуля поставил на стол пустую кружку и кашлянул.

– Вообще-то не сожгли… Вообще-то мы не успели…

Девчонки наперегонки бросились на чердак. Они взлетели по лестнице, а потом кубарем скатились вниз, а за ними свалились старые лыжи с облупленной краской. Две пары взрослых и две пары детских, которые, кажется, когда-то были выкрашены в небесно-голубой цвет. Следом выпала сумка с ботинками и целая охапка палок, связанных в пучок плотной веревкой.

На всякий случай мы надели на глаза темные очки, а на руки – по две пары перчаток, а потом папуля осторожно открыл дверь и расковырял снег, чтобы мы могли выйти на крыльцо. У наших ног расстилалась огромная заснеженная долина, над которой там и здесь возвышались белые холмики, которые когда-то были домами. Это было красиво, и не страшно, и от вида этих холмиков до боли щемило сердце.

В отпуске

Я увидела его в первый же день после приезда.

Солнце еще только поднималось над океаном, а он стоял посреди пустого пляжа, поджав одну ногу и подняв руки над головой. Позже выяснилось, что это поза Дерева, которая помогает прямо с утра настроить правильное течение энергии. Но тогда он просто стоял как дурак на одной ноге, задрав руки к небесам, – немолодой и довольно упитанный мужчина с седеющими волосами. Все его крепкое тело казалось вытянутым в струну.

Я уже хотела тихонько убраться восвояси (мало ли кто как развлекается по утрам), но он вдруг опустил поджатую ногу в песок, повернулся ко мне и радостно замахал руками. Как будто именно меня дожидался тут на влажном ветру.

Вблизи стало заметно, что кожа у него на щеках и подбородке гораздо светлее, чем на лбу. Похоже, он недавно сбрил бороду.

– Тоже занимаетесь по утрам? – бодро спросил он.

Я покачала головой.

– Значит, недавно приехали и пока не перестроились на местное время?

Я неуверенно кивнула.

– Вот и отлично – я вам все здесь покажу! – обрадовался он. – Начнем с самого вкусного кофе в деревне. Согласны?

Не дожидаясь, пока я хотя бы кивну, он отряхнул с ног мокрый песок (ступни у него оказались на удивление изящными) и натянул кроссовки. После чего взял меня под локоть и увлек в сторону набережной.

Он сказал, что его зовут Николай, что он убежденный холостяк, никогда не был женат и живет на Севере вдвоем с внучкой, которая заканчивает учебу. (С внучкой? Боже ж мой, сколько же ему лет?) А тот факт, что у меня есть двое детей и муж, которые остались дома, привел его в такой восторг, как будто это была его личная заслуга.

Наклонившись ко мне гораздо ближе, чем стоило бы, он шепотом сообщил, что отдыхает здесь уже месяц и успел изучить все закоулки этого Богом забытого места. За кофе и завтраком я узнала, что работа у Николая сезонная, что он кошмарно занят с сентября по февраль, весной ему удается закончить отчеты и привести дела в порядок, а летом он отправляется в долгий отпуск и даже не берет с собой телефон. (Тут он выразительно похлопал себя по карманам, чтобы я могла убедиться, что телефона в них нет.) В конце августа уже начинают поступать первые заявки на следующий год, а это значит, что пора возвращаться домой.

За обедом он признался: по работе ему приходится так много общаться с людьми, что на отдыхе он предпочитает полное уединение. И до тех пор, пока я не появилась на пляже, несколько дней подряд даже не раскрывал рта. (Что же это за работа такая? Организатор праздников? Адвокат? Журналист?) По крайней мере, это объясняло его излишнюю разговорчивость.

На ужин он явился с нежно-молочным букетом на редкость вонючих южных цветов и, сунув их мне в руки, заказал бутылку дорогого французского шампанского. После чего кивнул в сторону огненного заката и объявил, что нам с ним было бы глупо упустить такую прекрасную возможность для счастья. В сущности, он был прав. Так что, допив вино и предусмотрительно забыв букет на столе, я отказалась от брони отеля, собрала вещи и переехала к нему – в крошечное бунгало прямо на берегу.

По ночам океан грохотал так, что мешал спать, но нам это было только на руку.

Однажды он погрузил меня в кривобокий ободранный джип и повез на сафари в пустыню. Было жарко и страшно, а песок набивался в рот и скрежетал на зубах, но Николай хохотал, перекрывая шум ветра и сильнее нажимая на газ.