Наталия Дмитриева – Люди, которым нельзя (страница 3)
Папка. Старая, потёртая папка с тесёмками. На углу выцветшая надпись: "Этюды. Лето 1999".
Светлана села прямо на пол, не обращая внимания на идеально вычищенный паркет. Развязала тесёмки. И мир вокруг внезапно наполнился запахом масляных красок, летнего дождя и чего-то такого пронзительно юного, что защемило сердце.
Акварельные пейзажи – неумелые, но искренние. Наброски углём – торопливые, живые. И масло… Она помнила этот закат. Помнила, как сидела на берегу реки, забыв про комаров и время, пытаясь поймать то особенное состояние неба, когда оно словно плавится от собственной красоты.
– Света? Ты чего там затихла? – голос мужа вернул её в реальность.
– Паш, смотри, что я нашла! – она протянула ему папку с таким видом, будто нашла сокровище. Впрочем, для неё это и было сокровище.
Павел осторожно взял рисунок:
– Это… твоё?
– Ага! Представляешь, я же собиралась поступать в художественное. Помнишь, я рассказывала?
– Но ты выбрала педагогический, – в его голосе прозвучало что-то похожее на облегчение. – И правильно сделала. Какое творчество в наше время? Нужно думать о стабильности.
Светлана посмотрела на свои руки – они были в пыли от старой папки. Когда-то эти руки умели держать кисть. Умели смешивать краски. Умели создавать…
– А знаешь, – сказала она вдруг, сама удивляясь своим словам, – я видела объявление. Про курсы живописи в центре творчества. Для взрослых.
Павел застыл с таким видом, будто она сообщила, что собирается полететь на Марс. Верхом на единороге.
– Света, тебе что, заняться нечем? – он нервно одёрнул футболку. – У нас ипотека, ремонт на кухне, да и вообще… Ты в своём уме – в сорок два года краски покупать?
Краски. При этом слове что-то дрогнуло внутри. Она вдруг так ясно почувствовала их запах, будто только вчера стояла в художественном салоне, выбирая свой первый набор масла.
– А что такого? – Светлана провела рукой по старому этюду. – Вон, Марина из третьей квартиры рассказывала, что…
– Марина молодая! – перебил Павел. – А ты… ты же серьёзный человек. Педагог. Была завучем…
"Была". Это слово упало между ними, как камень в воду. Да, была. А потом ушла, потому что устала от бесконечных отчётов, от системы, от того, что приходилось учить детей не искусству, а правильным ответам на тесты.
– Знаешь, – сказала она тихо, – а может, именно потому, что я была завучем, мне и нужно что-то… другое?
Павел смотрел на неё так, будто впервые видел. Может, так оно и было.
– Света, – он присел рядом с ней на пол, – ты что, серьёзно? Это же… несолидно. Что люди скажут?
"Люди". Светлана вдруг представила этих абстрактных "людей" – как они стоят вокруг, качают головами и цокают языками: "В её-то годы… С её-то положением…"
И тут в дверь позвонили.
На пороге стояла высокая девушка лет семнадцати с копной рыжих волос:
– Здравствуйте! Я София, живу этажом выше. Простите, что вот так врываюсь… Я шла мимо, а у вас дверь приоткрыта, и я увидела картины… – она замялась. – Понимаете, я тоже рисую. Точнее, пытаюсь. И когда увидела ваши работы… Можно посмотреть поближе?
Такие простые слова. И такие важные. Светлана вдруг поняла, что сама не смотрела на свои картины по-настоящему уже много лет. Боялась смотреть.
– Они удивительные, – сказала София, разглядывая этюды. – Живые.
Светлана моргнула:
– Живые?
Светлана смотрела на девушку, и что-то переворачивалось у неё внутри. Как будто та юная художница с берега реки, которая умела видеть закаты, вдруг проснулась и потянулась к солнцу.
– Заходи, – сказала она, игнорируя предупреждающий взгляд мужа. – Я как раз собиралась чай пить.
За чаем София рассказала, что готовится к поступлению в архитектурный. Что родители настаивают на экономическом. Что она прячет альбом с рисунками под кроватью, как другие прячут дневники.
– А можно посмотреть? – спросила Светлана.
И София побежала за альбомом.
Через полчаса кухонный стол был завален рисунками – и старыми Светланиными, и новыми Софииными. Они говорили о перспективе, о композиции, о том, как свет меняет цвет предметов. Павел несколько раз заглядывал на кухню с озадаченным видом, но его не замечали.
– А вы правда пойдёте на курсы? – спросила София, когда часы показали почти полночь.
Светлана открыла рот, чтобы сказать "нет, что ты, это глупости". И вдруг услышала свой голос:
– Да. Пойду.
Этой ночью она не могла уснуть. Лежала, смотрела в потолок и думала о том, сколько лет запрещала себе мечтать. Потому что "надо быть серьёзной". Потому что "время уже ушло". Потому что "что люди скажут".
А наутро купила себе альбом для скетчей. Самый простой, в мягкой обложке. Положила в сумку и поехала на курсы.
Через три месяца в их квартире пахло краской, скипидаром и счастьем.
Павел сначала ворчал, потом смирился, а потом как-то незаметно начал гордиться. Особенно когда Светлана нарисовала его портрет – она сама не ожидала, что получится так похоже.
– Знаешь, – сказал он однажды вечером, разглядывая её новую работу, – а ведь ты другая стала. Живая какая-то.
"Живая". Как тогда сказала София.
А ещё через месяц случилось то, чего никто не ожидал. К Светлане подошла соседка с первого этажа:
– Слушай, я тут слышала, ты рисовать учишься… Может, с моей дочкой позанимаешься? А то в художественную школу не берут, говорят, поздно уже…
И понеслось.
Сначала одна ученица. Потом вторая. Потом София привела своих друзей. Потом кто-то рассказал знакомым…
– Нам нужно помещение побольше, – сказал как-то Павел, глядя, как в их гостиной умещаются уже шесть мольбертов. – Я тут присмотрел одно… В соседнем доме, где раньше была библиотека. Недорого просят.
Светлана замерла с кистью в руке:
– Ты серьёзно?
– А что? – он пожал плечами. – Раз уж моя жена решила стать Репиным в юбке…
Она рассмеялась и запустила в него тюбиком с краской.
Теперь у Светланы своя маленькая художественная студия. На стенах – работы учеников. На подоконниках – горшки с цветами (потому что "художник должен уметь рисовать с натуры"). В углу – тот самый этюд с закатом, который она нашла на антресолях.
А ещё у неё есть правило: она никогда не говорит своим ученикам слово "поздно". Потому что для мечты не бывает "поздно". Бывает только "время пришло".
И каждый раз, когда кто-то говорит "я уже старый для этого" или "что люди скажут", она достаёт ту старую папку с тесёмками и рассказывает свою историю. О том, как однажды открыла антресоли и выпустила на волю свою мечту.
А в художественный салон она теперь ходит, как в парфюмерный бутик – нюхает краски, перебирает кисти, любуется мастихинами. И каждый раз покупает что-нибудь новенькое.
Потому что имеет право.
На творчество.
На мечту.
На жизнь, пахнущую краской и счастьем.
Разделенная ответственность
Ксения Андреевна Соколова никогда не опаздывала. Никогда. За двадцать лет карьеры она опоздала только однажды – на собственные роды, потому что нужно было закончить квартальный отчёт. Её дочь Лиза до сих пор шутит, что даже родилась с ежедневником в руках.
В офис Ксения всегда приезжала в 7:30. Не в 7:29 и не в 7:31. Ровно в 7:30. Швейцарские часы в холле восхищённо вздыхали, когда она проходила мимо – наконец-то хоть кто-то понимает важность точности.
– Доброе утро, Ксения Андреевна! – Любовь, её новая помощница, уже ждала у кабинета с папкой документов и стаканом кофе. Американо, двойной, без сахара, с одной каплей молока. Именно каплей – не двумя и не половиной.
Ксения кивнула, забирая кофе. Люба работала у неё третий месяц, и пока не совершила ни одной серьёзной ошибки. Это настораживало. Двадцать лет опыта в бизнесе научили Ксению: если человек не ошибается, значит, он что-то скрывает.