Наталия Алексеева – Постоялый двор «Три ноги». Заморочинские сказки (страница 4)

И русалки речные,

Все из себя такие.

И болотник с болота,

И другие, кому охота.

Слушатели расселись вокруг огромного выворотня. Я подсадила Тихона на комель и, шепнув: «Не тушуйся», ободряюще похлопала по бурой шёрстке.

Домовой развернул свиток, собираясь начать чтение. Но тут, просвистев пронзительно, как разбойник с большой дороги, в комель вонзилась стрела. Аккурат железным наконечником у лапок Тихона.

Увидав проклятое железо в опасной для себя близости, домовой потерял здоровый румянец и прошептал трагически: “Вот и первые критики!”. Не дожидаясь пока он рухнет наземь, я подхватила Тихона на руки.

И тут на поляне появился на поляне молодой витязь, и Тихон моментально прикинулся веником. Остальные обитатели Заморочья оборотились, кто кустом, кто кочкой, кто пнём, а Едреня с Феней — березой раздвоенной. И лишь я одна осталась посередь зелёной полянки с веником в руках.

Незваный пришелец осмотрел меня с головы до пят, потом вдруг сорвал с головы шапку и ткнулся носом в землю, что твой журавль колодезный. Постояв так немного, выпрямился, нацепил шапку обратно на русые вихры и изрек подбоченясь:

— Я — сын князя славного Ишьгорода, Гордей Вышевич. Здрава будь девица красная!

Я обняла веник покрепче:

— И тебе снадобья целебные не глотать! Пошто стрелами калеными, не метясь, бросаешься?

— По повелению батюшки — великого князя Выша Крышевича. Подбираю себе таким путем суженую. Могу взять расширенную, могу и соразмерную, ежели по сердцу придется. Посему, идем со мною, женою законною.

Смешной какой — жену выбирать, пуляя куда ни попадя. Так и покалечить недолго. А потом скорбят: то криворукая досталась, то криворожая. А ты смотрел, куда стрелял из оружия холодного? То-то, потом не жалуйся!

— Неужто полюбилась с первого взгляда?

— Не особо, — отвечал молодец, — тоща́ больно, да глазом блудлива. Но я с заутренней по лесу бегаю, притомился шибко.

Обидно мне стало маленько и решила я позабавиться. Примостилась на лесном дядьке, пнём оборотившемся, и говорю:

— А не желаешь ли на моих подруг поглядеть? Уж какие они раскрасавицы!

— Отчего ж не поглядеть? Где они, твои подруженьки?

Оживился молодец, ровно петух в курятнике. Я прыснула — видом-то женишок и впрямь на курячьего короля смахивает: сапоги красные, шапка красная, сам надулся от гордости, того и гляди лопнет, али закукарекает.

— Погоди, скликаю. Только, чур, уговор — в хоровод ни ногой! Совладаешь, не сунешься?

— Что, я девок не видал? — хмыкнул молодец.

Соскочила я с лесного дядьки, обежала вокруг выворотня. Где ступала, там в каждом следочке по грибочку выросло. Ровнехонькое кольцо получилось.

Стала я аукаться, а сама тем временем добру молодцу глаза отвела, чтоб истинный облик подруженек моих, русалок, не разглядел.

Вышли на поляну девицы — одна краше другой: брови дугой, губы пряные, щеки румяные. А уж косы блестящие — королевишны настоящие! Сам заморский колдун Хаадан Шелдарс обзавидуется.

Пустились они хоровод водить. Плечами поводят, на витязя призывно поглядывают, песни сладкие поют. Каждая счастье и блаженство неземное сулит.

Смотрю я на молодца, а он сам не свой — губами пришлёпывает, по коленям похлопывает, того и гляди в ведьмин круг кинется.

— А ну стой, где стоишь, Гордей Вышевич, — говорю, — обещался к девкам не соваться!

— Отвяжись, — махнул рукой княжич. — Как я погляжу, шибко ты завистлива! Хорошо, что с собой тебя не увёл — ревнивая жена, что жернов мельничный на мужниных ногах.

Лук со стрелами бросил да и побежал в хоровод. Русалочки обрадовались, потянулись к молодцу. Руками обвивают, в глаза заглядывают, в губы целуют. Вот-вот щекотать да щипать станут, тогда живым не вырвется! Знаю я их!

А княжич стоит счастливый, думает, что он лис в курятнике, а на деле — муха на росянке.

— Дурень! — кричу. — Выбирайся из круга пока цел!

— Зависть — плохое чувство, — отвечает.

А сам, то одну обнимет, то другую к сердцу прижмёт.

— Обещался в хоровод не ходить! Княжий сын слову своему не хозяин?!

— Погоди, надоеда! Выберу лучшую и ворочусь!

— Нету тут её!

Бегаю я вокруг ведьмина кольца, сама себя укоряю. Что наделала?! Позабавиться хотела, а нечисти озёрной на съедение душу живую своими рученьками отдала. А княжич посередь девиц, что медведь в малиннике — уходить не торопится. Да уж и не выпустят его подружки мои-раскрасавицы!

Хлопнула я себя по лбу. Право слово, раскрасавицы! Пущай женишок глянет на их природную красоту, мигом за круг выскочит! Скинула я морок с глаз молодецких, королевич аж присел. Смотрит, а вокруг лица блёклые, руки мокрые, платья пестрые да зубки острые.

Заметался Гордей, но русалочья хватка крепче силков держит.

Чем молодцу помочь? Положила я веник на травку и схватила стрелу из колчана, княжичем брошенного. Взялась за оперенье и протянула железным наконечником вперед, ему навстречу. Расступились девицы речные, кому ж охота печать Сварожича получить?! Уцепился Гордей за наконечник, так и выбрался.

Упал на травку, еле отдышался. Отполз в сторонку, сел и зубами стучит, будто из омута вынырнул.

— Неужто у вас в Ишьгороде девки страшнее тутошних, ежели за женой тебя батя в лес спровадил?

— А они ещё там? — спрашивает. А оглянуться боится, вдруг за спиной ждут невесты нареченные. Скольким жениться-то обещался, покуда красотками казались?

— Нет, — говорю, — сгинули. Не по сердцу им, когда женихи железякой размахивают.

Приосанился Гордей, приободрился.

— Есть, — отвечает, — в Ишьгороде девки красивые. Маланья, к примеру, нашего ключаря дочь. Не чета тебе и подругам твоим!

Ёшкины метёлки! Пришёл в себя молодец — грубит сызнова.

— Ты, Гордей Вышевич, не зарекайся. Хочешь, покажу тебе, кто ещё с нами на полянке вечерок коротает? Может, без раздумий и женишься!

— Да ты ведьма! — прозрел молодец.

Ух, как не люблю, когда меня ведьмою кличут! На счастье княжича, Едрене с Феней наскучило березою стоять, они на полянку-то и выбрались.

Побледнел Гордей. Сгрёб в охапку лук, колчан и шапку и припустил вон из лесу.

— Куды он? — Феня приложил козырьком ладонь к Едрениной голове, высматривая пропавшего витязя. — Весело было…

Тут и остальные зрители Заморочинские проявились. Только русалки как сгинули, так больше и не показывались — обиделись, что молодца от них спровадила.

Да еще Тихон на меня крепко осерчал от того, что творческий вечер испортила. Говорит, надо было сразу княжича Горынычу скормить, чтоб под ногами не путался. Третий день со мной не разговаривает, стоит в углу и веником прикидывается.

Несчастье в лавке счастья

Когда на деревьях пожелтели листья, рябина развесила по сторонам алые гроздья ягод, а в бору грибов народилось видимо-невидимо, отправила меня бабушка в город.

— Иди, — говорит, — Олеська! Одна нога тут, другая там!

Понадобилось ей снадобье для костяной ноги. Бабуля моя и сама хошь кого вылечит от всякой хвори, а для себя любимой приходится заморские снадобья добывать. Вот и отправила меня в город в "Лавку счастья" к старому гному, ну а домовой Тихон, как всегда, со мной напросился. Скучно ему, видите ли! Поэту, говорит, впечатления нужны!

От нашего постоялого двора "Три ноги" до славного города Ишьгорода без сапогов-скороходов добрались всего за два часа. А все потому, что Тихон свои стихи вслух читал, а мне от его поэзии бежать хочется. Вот мы быстренько и добежали.

Распахнули дверь в лавку, колокольчик звякнул, но хозяин на нас даже не взглянул. Очень уж он занят был. Ссорился с пожилой ведьмой неприятной наружности.

Тот, кто думает, что все ведьмы на одно безобразное лицо, глубоко заблуждается! Взять, к примеру, меня! Я вполне себе симпатичная. Не терплю только, когда меня ведьмою кличут, от этого у меня характер портится. Ну а в другое время я милая и добрая. Если не злюсь, конечно.

Зашли мы с Тихоном в лавку, на пороге мнемся, а старая ведьма визжит, аж стекло дрожит.

— Какого лешего?! Какого лешего, я вас спрашиваю, это чудище на меня пялится?!

— Это она про тебя? — удивился Тихон и тут же получил от меня по носу.