Натали Вайткэт – Тишина в фарфоровой маске (страница 2)

Не муж. Его дыхание она узнала бы из тысячи — глубокое, ровное, с едва уловимым свистом на выдохе из-за искривлённой носовой перегородки. Этот дышал иначе. Поверхностно. С задержками.

Она резко обернулась.

Пустая подушка. Рядом — только вмятина от головы, и простыня ещё хранила тепло. Но дышавший стоял у двери спальни.

Со Ён.

Десятилетняя девочка в длинной белой пижаме с рисунком лис — подарок бабушки из Тэгу — стояла на пороге босиком. Её левая нога была чуть повёрнута внутрь, привычка, которую ортопед обещал исправить специальными стельками, но Со Ён их теряла каждую неделю. На правой щеке, под скулой — родинка размером с кунжутное зерно. Единственная родинка на лице.

— Ты чего не спишь? — голос Юны прозвучал хрипло, часы на тумбочке показывали три сорок семь.

Со Ён молчала несколько секунд. Потом спросила:

— А где папа?

Юна приподнялась на локте. Вторая половина кровати была пуста. Простыня остыла. Подушка не просто смята — сброшена на пол, что было совсем не в привычке мужа, который раскладывал постель с педантичностью хирурга.

— Наверное, в мастерской, — сказала Юна, хотя знала, что это неправда. Юнги никогда не работал по ночам. Он говорил, что глина в темноте врёт.

Со Ён покачала головой, и её чёрные волосы — такие же прямые и тяжёлые, как у отца — скользнули по плечам.

— Я слышала, как он вышел. Час назад. Хлопнула входная дверь.

Юна села. Босые ступни коснулись деревянного пола, и она поморщилась от холода. Летом в доме всегда было прохладно — кондиционеры работали на полную, потому что она не выносила жару. Точнее, не выносила пот на коже. Это ощущение — липкое, влажное — заставляло её чувствовать себя грязной, даже если она только что вышла из душа.

— Ты точно не спала? — спросила она дочь.

— Я плохо спала. — Со Ён подошла к кровати и села на край, свесив ноги. На левой лодыжке — тонкий браслет из красной нити, который девочка носила не снимая уже три года. — Мне приснился подвал.

Юна вздрогнула. Это движение было почти незаметным — только мышцы шеи напряглись на секунду, но Со Ён заметила. Дочь всегда замечала.

— Какой подвал? — голос Юны был спокоен. Слишком спокоен.

— Тот, где папа держит свои старые работы. С колёсами.

Юна выдохнула. Колёса. Гончарный круг. Старые неудачные вазы, которые Юнги хранил как напоминание о том, что не бывает идеальных форм.

— Это просто сон, — сказала она, вставая и натягивая халат — светло-серый, шёлковый, с вышивкой на вороте. — Папа скоро вернётся. Он, наверное, просто пошёл прогуляться.

— Без обуви?

Юна замерла. Она посмотрела на обувную полку в прихожей — через открытую дверь спальни было видно. Кроссовки мужа стояли на месте. Чёрные «Найки» с отклеивающейся подошвой на левом ботинке — он всё собирался их отремонтировать, но руки не доходили.

— Может, он в тапочках, — сказала Юна, но голос прозвучал неубедительно.

Со Ён посмотрела на неё. Взгляд у девочки был взрослый — слишком внимательный, слишком анализирующий. Она унаследовала от матери не только чёрные волосы, но и эту привычку разбирать людей на детали, как здания на чертежах.

— Мама, — сказала Со Ён тихо, — а почему папа вчера смотрел на меня так странно?

— Как?

— Как будто… считал.

Юна подошла к дочери и провела рукой по её волосам. Пальцы запутались в пряди — она забыла снять кольцо перед сном, и бриллиант зацепился за узел. Больно дёрнуло.

— Считал что?

— Не знаю. — Со Ён пожала плечами. — Шаги, наверное. Или время.

— Ты выдумываешь, — мягко сказала Юна, но в груди уже разрастался холодный ком. Не страх. Предчувствие. Эта штука, которую архитекторы называют «шестым чувством на провал» — когда чертёж идеален, но где-то в несущей стене есть микротрещина, и ты не можешь её увидеть, но чувствуешь затылком.

Они спустились вниз. Юна заварила чай — зелёный, с жасмином, — и налила дочери тёплого молока с мёдом. Со Ён любила мёд с акацией, светлый, почти прозрачный. Другой не признавала.

— Позавтракаешь? — спросила Юна, открывая холодильник.

— Не хочу.

— Надо поесть.

— Я сказала, не хочу.

Голос дочери стал жёстче. Юна обернулась. Со Ён сидела за столом, обхватив кружку обеими руками, и смотрела на дверь в подвал. Та самая дверь за стеллажом с книгами.

— Что ты там видишь? — спросила Юна.

— Дверь.

— Я знаю. Что именно?

— Она приоткрыта.

Юна поставила чайник на стол. Дверь действительно была приоткрыта. На ширину ладони. Из щели тянуло холодом, и этот холод пах не бетоном и пылью, как обычно. Чем-то другим. Сладковатым. Гнилостным.

Она подошла к двери и заглянула в щель. Темнота. И тишина.

— Папа, наверное, спускался за инструментами, — сказала Юна, закрывая дверь и проверяя замок. — И забыл закрыть.

— Он никогда не забывает, — сказала Со Ён.

Это была правда. Ли Юнги никогда ничего не забывал. Он помнил дни рождения всех родственников, включая троюродных. Помнил, где лежит каждая вещь в доме. Помнил, какую книгу Юна хотела прочитать прошлым летом, и купил её, хотя она сама уже забыла.

Юнги был идеальным мужем.

Слишком идеальным.

Именно это всегда смущало Юну. Не потому, что она не верила в идеалы. Просто она знала, что под идеальной поверхностью всегда скрывается трещина. Закон архитектуры. Ни один материал не бывает безупречным. Ни один человек — тем более.

2

Он вернулся через час.

Юна слышала, как щёлкнул замок входной двери. Как шаги прошлёпали по плитке прихожей — босиком. Как кто-то вздохнул — длинно, с придыханием, словно после долгой задержки дыхания.

— Ты где был? — спросила она, не оборачиваясь. Мыла посуду. Горячая вода обжигала пальцы, но она не уменьшала напор — боль помогала думать.

— Гулял, — голос мужа звучал обычно. Немного хрипловатый, с южным диалектом, который он так и не смог искоренить за пятнадцать лет жизни в Сеуле.

— Без обуви?

Пауза. Слишком длинная.

— Захотелось почувствовать асфальт.

Юна выключила воду и повернулась.

Ли Юнги стоял в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку. На нём была вчерашняя футболка — тёмно-синяя, с выцветшим логотипом группы «Nell», которую он слушал в университете. Джинсы — те самые, с вытянутыми коленями. Без носков — он действительно вышел босиком.

И в этом было что-то неправильное.

Юна присмотрелась. Те же скулы. Та же линия челюсти. Шрам над правой бровью — тонкий, белый, похожий на трещину в фарфоре. Но что-то изменилось.

— Ты постригся? — спросила она.

Муж провёл рукой по волосам. Жест был нервным, слишком быстрым — Юнги всегда двигался плавно, даже когда злился.

— Нет. Просто причесал по-другому.

— Твои волосы стали темнее.