Натали Вайткэт – Мёд и ржавчина (страница 5)

Кемерон закрыл глаза.

В машине пахло кожаными сиденьями и дезодорантом водителя — резким, химическим, с нотками «морского бриза». Кондиционер работал на полную, но Кемерон всё равно обливался потом.

Он представил, как зайдёт в участок. Как сядет напротив детектива Васкес. Как она будет задавать вопросы, на которые у него нет ответов.

Такси остановилось у его дома. Кемерон расплатился — наличными, потому что карта требовала пин-кода, а он не мог вспомнить ни одной цифры.

В лифте Кемерон достал зеркальце — карманное, в серебряной оправе, подарок Эвелин на вторую годовщину свадьбы. Он посмотрел на своё отражение.

На скуле царапина. Под глазами тени.

Но самое страшное было в глазах.

В этих голубых океанах, в которых все хотели утонуть, сейчас плескалось что-то тёмное. Что-то, что он не узнавал.

Или узнавал слишком хорошо.

Двери лифта открылись.

Из квартиры доносилась музыка — джаз, тихий, с пронзительным саксофоном. И пахло жареным — Мишель готовила. Она всегда готовила, когда хотела его соблазнить.

Кемерон вошёл.

Мишель стояла у плиты в одном фартуке — чёрном, кружевном, который едва прикрывал её ягодицы. Её рыжие волосы были распущены и падали на спину огненным водопадом. Она обернулась, и он увидел её лицо — веснушки на переносице, ярко-зелёные глаза, полные губы, накрашенные алой помадой, которая всегда оставляла следы на его члене.

— Кемерон, — сказала она, и в её голосе была такая похоть, такая жажда, что у него перехватило дыхание. — Ты весь в поту. Иди в душ. А я пока налью себе бокал.

Она поднесла бутылку к губам и сделала глоток прямо из горла — капли красного вина потекли по подбородку, упали на грудь, растеклись по бледной коже алыми ручейками.

— А потом, — она облизнула губы, — мы займёмся тем, что у нас получается лучше всего.

Кемерон смотрел на неё и чувствовал, как желание поднимается, первобытное, животное, не имеющее ничего общего с педантичностью и контролем.

Через час он должен быть в полиции.

Он шагнул к ней, и фартук полетел на пол.

Запах жареного мяса смешался с запахом их тел — Мишель пахла мускусом и апельсином, а Кемерон всё ещё носил на себе запах квартиры мёртвой женщины.

Но когда Мишель опустилась на колени и расстегнула его брюки, этот запах исчез.

Остались только губы, язык, влажное тепло, и её глаза, смотрящие снизу вверх — зелёные, как бутылочное стекло, с хитринкой нимфоманки, которая знает, что делает.

Он закрыл глаза и позволил себе забыться.

Всего на несколько минут.

Потому что через час начнётся ад.

Глава третья

Мишель любила долго.

Она вылизывала его так, будто от этого зависела её жизнь — медленно, с пугающей самоотдачей, не пропуская ни миллиметра. Её язык описывал круги вокруг головки, потом скользил вниз по стволу, и каждый раз, когда она брала его глубоко в рот, её горло издавало влажный, хлюпающий звук, который в другой ситуации показался бы неприличным.

Кемерон стоял, привалившись спиной к стене прихожей, и смотрел в потолок. На побеленной поверхности танцевали тени от жалюзи — тонкие полосы, похожие на клетки. Он чувствовал, как напряжение уходит из тела, вытекает через кончики пальцев ног, оставляя после себя только пульсирующее тепло в паху.

Но где-то на периферии сознания, за этой стеной удовольствия, продолжал биться тревожный сигнал. Полиция. Допрос.

— Ты не кончаешь, — Мишель оторвалась от него, вытерла губы тыльной стороной ладони. Её помада размазалась, и теперь она напоминала клоунессу — алый рот, неестественно широкий. — Обычно ты кончаешь через четыре минуты.

— Я отвлёкся.

— На что? — Она поднялась, встала на носочки — так она была почти одного роста с ним. Её руки обвили его шею, пальцы запутались в волосах на затылке. — На ту брюнетку, с которой ты уехал вчера?

Кемерон замер.

— Какую брюнетку?

— Не прикидывайся. — Мишель отстранилась, и её глаза сузились. С жёлтыми крапинками вокруг зрачков — как у змеи. — Я видела, как ты садился в такси. Ты был не один. С тобой была высокая темноволосая женщина. Она села на заднее сиденье, и ты закрыл за ней дверь, как заботливый муж.

— Мишель, я не...

— Ты не помнишь? — Она рассмеялась — горько, с надрывом. — Кемерон, милый, ты никогда ничего не помнишь. Это твоя проблема. И моя тоже.

Она развернулась и пошла на кухню, её бёдра покачивались в такт шагам — даже в гневе она двигалась сексуально, будто её тело существовало отдельно от эмоций. На столешнице стояла бутылка красного вина, почти пустая. Мишель допила остатки прямо из горла.

— Мне нужно в душ, — сказал Кемерон.

— Иди. — Она махнула рукой, не оборачиваясь. — Только не утони там. У меня на сегодня большие планы на твой член.

Он прошёл в ванную и включил воду. Ледяную. Семь секунд — всегда ровно семь, ни больше ни меньше. Струя ударила в грудь, и он зашипел сквозь зубы, но не отступил. Холод отрезвлял, возвращал контроль.

Он посмотрел в зеркало.

Царапина на скуле. Припухшие костяшки. И что-то ещё — в уголке рта, у самого края губы, крошечное красное пятно.

Кровь?

Он провёл по нему пальцем, поднёс к носу.

Нет. Вино.

Он не пил вино. Никогда.

Кемерон закрыл глаза и подставил лицо под струю. Вода заливалась в ноздри, в рот, он кашлянул, но не отступил. Мысли путались, как моток ниток, в котором котёнок запутался лапами.

Пять дней.

Осталось пять дней.

Он вышел из душа, вытерся идеально белым махровым полотенцем. Оделся в свежую рубашку, брюки, пиджак. Часы на запястье показывали 9:47.

До встречи с полицией — чуть меньше часа.

Он вышел в гостиную. Мишель сидела на диване, поджав под себя ноги, и листала телефон. Она уже надела короткий халатик из шёлка — цвета слоновой кости, с вышивкой на вороте. Из-под халата виднелись её бёдра — бледные, с россыпью веснушек, которые были видны только вблизи.

— Я уезжаю, — сказал он.

— В участок? — Она не подняла головы.

— Откуда ты...

— Твой телефон звонил, пока ты был в душе. Я ответила. Детектив Васкес — интересная женщина. Сказала, что если ты опоздаешь, она приедет сама.

Кемерон почувствовал, как язык присох к нёбу.

— Ты не должна была отвечать на мои звонки.

— Я не должна была? — Мишель подняла голову, и в её глазах зажглись злые огоньки. — А что я должна, Кемерон? Ждать, когда ты вспомнишь, что я существую? Довольствоваться твоим телом, когда твоя голова где-то в другом месте? — Она встала, подошла к нему вплотную. Запах вина исходил от неё — кислый, резкий, ударил в ноздри. — Я трахаюсь с тобой два года. Два года, Кемерон. И за это время ты ни разу не сказал мне, что любишь меня.

— Ты сама не хотела этих слов.

— Я хотела. — Её голос сорвался. — Я просто боялась их услышать. Потому что знала, ты будешь врать.

Она развернулась и ушла в спальню, хлопнув дверью так, что картины на стенах покачнулись.

Кемерон стоял посреди гостиной, сжимая ключи от машины. Педантичность. Контроль. Всё это было иллюзией. Он не контролировал ничего — ни свои воспоминания, ни свои поступки, ни даже женщин, с которыми спал.