Натали Рош – Универсальный союз (страница 3)

— Говори свою загадку, болотный дух. Но если мы отгадаем — ты не только пропустишь нас, но и укажешь самую твёрдую тропу через Топи.

Говорун заклокотал, ворочая внутри себя костями, будто пережёвывал слова:

— Слу-у-шайте… Я — начало конца, я — конец начала. Меня не видят, но боятся. Меня не слышат, но ждут. Что я?..

Повисла звенящая тишина. Жёлудь нервно переступил с ноги на ногу. Зола прижала уши и зашипела.

Кай прошептал:

— Начало конца… конец начала… Это «молчание»? Или «пустота»?

Ивэ прищурилась, глядя на говоруна, и вдруг улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Кая в башне по спине бежал холодок:

— Нет, Кай. Это не молчание. Это тишина. Тишина — начало конца разговора. Тишина — конец начала звука. Её не видят, но боятся. Её не слышат — потому что в ней нечего слышать — но ждут.

Она преувеличенно вежливо склонила голову:

— Ответ: тишина. Пропускай!

Говорун замер. Потом его глаза-гнилушки погасли, кости с негромким стуком осыпались в осоку, а туман расступился ровно настолько, чтобы открыть узкую гать, выложенную камнями, поросшими мхом.

— Иди-и-ите… — прошелестел уже затихающий голос из-под земли. — Твёрдая тро-опа… до старой ме-е-ельницы…

Кай убрал меч в ножны:

— Ивэ, напомните мне никогда не играть с вами в загадки на ставку.

Ивэ пожала плечами:

— Я предпочитаю садовые шахматы. Там хотя бы можно жульничать, и фигурки из фарфора красиво взрываются. Поехали. До темноты нужно добраться до мельницы. Ночью на болотах ходят тени тех, кто загадок не отгадал, а я не настроена пополнять их компанию.

Она тронула Золу, и зверь бесшумно ступил на мшистые камни. Жёлудь всхрапнул и неожиданно для себя самого бодро потрусил следом, а Кай, глядя в прямую спину Ивэ, вдруг подумал: что ещё скрывается за этой странной, колючей женщиной, кроме грибов, проклятий и неудобной тяги к справедливости?

Топи сомкнулись за их спинами, и туман поглотил стук копыт.

Глава 3. Мельница мёртвого мельника

Гать вывела их к островку твёрдой земли, когда солнце уже наполовину утонуло в болотной жиже, окрасив туман в тошнотворный оранжево-лиловый цвет. Мельница стояла на пригорке — покосившаяся, трухлявая, с обломанными лопастями, которые не крутились уже, наверное, лет сто. Из единственного окошка на втором этаже пробивался слабый, дрожащий свет — не магический, а самый обычный, свечной.

— Там кто-то живёт? — Спросил Кай, спешиваясь и похлопывая нервного Жёлудя по мокрой шее.

— Не «кто-то», а «что-то», — Ивэ мягко соскользнула со спины Золы и одёрнула плащ. — Мельник. Когда-то был человеком, потом нарушил договор с болотом, и теперь он — часть мельницы, а мельница — часть его. Гостей не ест, но и чаю не предложит. Зато у него есть сухой угол для ночлега, а нам, Кай, нужен отдых. Жёлудь ваш, кажется, скоро начнёт молиться лошадиным богам.

Жёлудь и впрямь тяжело дышал и косился на сгущающуюся тьму с видом существа, которое искренне сожалеет о всех лютиках, съеденных за свою жизнь.

Скрипучая дверь отворилась прежде, чем они успели постучать. На пороге стоял хозяин. Высокий, неестественно тощий, с серой, как древесная кора, кожей и глазами, в которых плавали мутные бельма. Вместо левой руки — деревянный протез, грубо вырезанный в форме мельничного колеса. Одежда его была запорошена мучной пылью, но пыль эта не осыпалась, а будто въелась в ткань намертво.

— Путники, — проскрипел он голосом, похожим на скрежет жерновов друг о друга. — Входите. Плату за ночлег беру историями. По одной с каждого. Если история понравится — получите сена для коня и вашей зверюги. Если нет — спите на голом полу.

Ивэ бросила на Кая короткий взгляд и чуть заметно кивнула. Мол, не спорь, правила здесь диктует не гостеприимство, а болотный уговор.

Внутри мельница оказалась просторнее, чем снаружи. Главный зал освещался той самой свечой, что горела в окошке — одинокой, но дающей на удивление много света. В углу стояла железная клетка, внутри которой что-то слабо шевелилось и поскуливало. При ближайшем рассмотрении это оказался не зверь, а комок перекрученных теней. Мельник заметил взгляд Кая и пояснил всё тем же скрежещущим голосом:

— Неудачная история. От прошлого гостя. Хотел обмануть — теперь воет. Садитесь.

Они сели на деревянные лавки возле пустого очага. Мельник опустился напротив, сложил руки — живую и деревянную — на коленях и уставился бельмами прямо на Кая.

— Мужчина первый. Рассказывай. Только не лги — мука в моих жилах чувствует ложь, как запах гнили.

Кай помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил — негромко, но ровно, глядя на свечное пламя:

— Это случилось семь лет назад. Я тогда ещё не был картографом, а служил проводником при северном посольстве. Мы везли мирный договор через перевал, который называют Пастью Упыря. Нас было двадцать человек. Вернулись трое. В середине перевала на нас вышли не упыри, нет. Вышла женщина. Совсем юная, замёрзшая, в рваном платье. Сказала, что её деревню вырезали горные тролли, что она одна выжила и три дня брела по снегу. Капитан стражи велел взять её с собой. Я не спорил. Мне было двадцать два, и я верил, что спасение прекрасных дев — часть работы. Три дня она ехала со мной на одном коне. Молчала. Только улыбалась. А на четвёртую ночь, когда луна стала красной, я проснулся от криков. Она стояла посреди лагеря, и её рот был раскрыт так широко, что челюсть касалась груди, а из горла выходил туман. Не простой туман — он полз к нашим людям и выпивал их. Не кровь. Сны. Он выпивал их сны, а без снов человек превращается в пустую оболочку. Мой наставник, старый воин по имени Орвин, успел сунуть мне в руки зеркальце — маленькое, серебряное, со сколом на уголке. «Заставь её увидеть себя», — крикнул он. И я успел. Я поймал её отражение, и она закричала, увидев, кто она на самом деле. Одна из Дочерей Кошмара. Древняя сущность. Она растаяла. Но из двадцати нас осталось трое.

Мельник кивнул, и жернова где-то внутри него заворочались медленно, одобрительно:

— История про урок. Хорошо. Твоё сено будет мягким, путник. Теперь ты, — он повернул голову к Ивэ, и в его бельмах что-то блеснуло. — Ведьма. От тебя я жду историю длиннее.

Ивэ откинула капюшон. Её волосы цвета тусклой меди рассыпались по плечам, а в глазах снова стояли вертикальные зрачки. Она выдержала долгую паузу, потом начала — и голос её звучал иначе, чем прежде. Без обычной усмешки. Глубже. Старше.

— Я родилась не такой, как сейчас. У меня было обычное имя, обычные родители и обычная деревня на границе королевства. Отец был мельником, кстати. Как ты.

Мельник вздрогнул. Деревянное колесо на его протезе скрипнуло, сделав четверть оборота.

— Моя мать умела заговаривать хлеб от гнили, а отец — слушать зерно. Не магия. Просто чутьё. Мы жили тихо, пока в деревню не пришёл человек, называвший себя Охотником на Ведьм. Он искал тех, у кого «нечеловеческая кровь». У меня её не было, но ему было всё равно. Ему платили за головы. Он сжёг мельницу. Отца — в ней. Мать забили камнями на площади за то, что она пыталась закрыть меня собой. Меня, десятилетнюю, Охотник увёз с собой в клетке. Сказал, что воспитает из меня «правильную ведьму», которая будет охотиться на своих же. Чтобы заслужить жизнь, я должна была выдать других — соседей, знахарок, просто неудобных женщин с красивыми волосами или родимым пятном на щеке. Три года я жила в его подвале. Три года он учил меня распознавать колдовство. А потом я сама стала колдовством. Я сбежала, когда поняла, что вижу в темноте, а порезы на моих руках заживают быстрее, чем он успевает нанести новые. Я не знаю, была ли во мне тёмная кровь изначально, или я стала такой от ненависти. Но когда я ушла, Охотник остался в своём доме навсегда — в виде каменной статуи с выражением ужаса на лице. Я не убила его. Я просто попросила камень принять его в объятия. Камень — он добрый, он слушается, если просить правильно. С тех пор я Ивэ. Исследовательница Редких Проклятий. Я помогаю разрушать чары — но не потому, что я хорошая, — она подняла глаза на Кая, и в них плескался холодный янтарный огонь, — а потому, что я хочу понять, как работают проклятия. Все. До единого. Однажды я найду способ наложить такое, от которого не спасёт ни одно зеркальце и ни одна Чёрная Слеза. И когда найду… я вернусь в дом, где меня держали в клетке, и прочитаю его имя задом наперёд, чтобы оно никогда больше не звучало в этом мире.

Тишина в мельнице стала такой глубокой, что было слышно, как в углу вздыхают пленённые тени.

Мельник долго молчал, и жернова его скрипели тихо, печально:

— Твоя история… — он запнулся, — …про зерно. Про то, как оно прорастает даже сквозь камень. Сено для зверя — в углу. Свеча догорит через шесть часов. Не выходите до рассвета.

Он встал и, не оборачиваясь, ушёл в темноту лестничного пролёта.

Кай, выждав, пока стихнут шаги, повернулся к Ивэ. На его лице не было жалости — только глубокое, сосредоточенное молчание. Потом он сказал тихо:

— Тот зеркальный осколок… я до сих пор храню его. Если когда-нибудь вам понадобится одолжить — просто скажите.

Ивэ вскинула бровь, но голос её дрогнул — самую малость:

— Вы сентиментальны, Кай-Буреход.

— Нет. Просто я знаю, каково это — годами таскать внутри незаконченную месть. И ещё я знаю, что иногда полезно, чтобы кто-то подержал зеркало, пока ты смотришь в него сам.