Натали Рош – Ночной маршрут (страница 6)

Дверь дома открылась. Рощин вышел на крыльцо — медленно, как человек, который только что пробежал марафон и ещё не понял, что финишировал. Он постоял, глядя на небо, потом поправил воротник и направился к автобусу.

Ася встала и прошла в салон. Двери открылись. Рощин шагнул внутрь. Лицо его было бледным, но спокойным. Таким спокойным, какое бывает только после очень сильного волнения.

— Доброе утро, — сказала Ася.

— Доброе, — ответил он. — Хотя технически оно не утро. И не доброе. Но спасибо.

— Проходите. Присаживайтесь.

Он встал у поручня, глядя в окно на дом, который медленно таял в тумане. Автобус тронулся.

— Хотите рассказать? — спросила Ася.

— Нет.

— Это правильно. Пассажиры обычно не рассказывают. Но иногда им становится легче.

— Мне не станет.

— Вы в этом уверены?

Рощин перевёл взгляд на неё.

— Вы всегда такая настойчивая?

— Только в рабочее время. В нерабочее я сплю.

— А когда у вас нерабочее?

— Никогда. Мы вроде как бессрочный рейс. Вы же читали досье.

Рощин чуть усмехнулся. Усмешка вышла кривоватой, но искренней.

— Читал, — сказал он. — Но в досье не было пункта «способна довести пассажира до нервного смеха».

— Это потому что ваш Департамент не считает юмор частью протокола.

Илья из кабины подал голос:

— Ася, не мучай инспектора. Он только что пережил то, чего не было. Дай ему привыкнуть к тому, что оно теперь есть.

— Я не мучаю. Я проявляю профессиональное участие.

— У тебя профессиональное участие похоже на допрос.

— Это потому что ты никогда не был на допросе.

— Был. Один раз. Ты меня допрашивала.

Рощин переводил взгляд с одного на другого.

— Вы всегда так общаетесь?

— Всегда, — ответили они хором.

— И вам не надоедает?

— Надоедает, — сказала Ася.

— Но мы терпим, — добавил Илья. — Ради пассажиров.

— Ради пассажиров? — переспросил Рощин.

— Конечно. Если мы перестанем препираться, автобус заглохнет. Двигатель работает на эктоплазме недосказанности, это топливный ритуал. Проверено опытным путём.

Рощин помолчал, переваривая услышанное. Потом сел на ближайшее сиденье.

— Знаете, — сказал он, — когда я садился в этот автобус, я думал, что увижу трагедию. Драму. Может быть, эпическую битву с судьбой.

— А увидели? — спросила Ася.

— Увидел двух людей, которые спорят о термосе посреди временной аномалии.

— И как вам?

— Необычно.

— Это комплимент?

— Это наблюдение.

Ася села напротив него.

— Хорошо. Давайте тогда другое наблюдение. Вы провели в своём прошлом несколько минут по нашему времени. Что вы поняли?

Рощин опустил глаза.

— Что я был прав.

— В чём?

— В том, что хотел изменить.

— Но вы не изменили?

— Нет. Я попытался. Я хотел сказать другие слова. Важные слова. Но губы произнесли ровно то, что я сказал тогда. Как будто рот помнил лучше, чем голова.

Ася кивнула.

— Это стандарт. Тело помнит прошлое лучше, чем мы думаем. Поэтому изменить нельзя. Можно только пережить.

— Я пережил, — сказал Рощин. — И понял, что те слова — они были правильные. Просто мне понадобилось пятнадцать лет, чтобы это понять.

— Пятнадцать лет и одна поездка в автобусе.

— Да. Спасибо за рейс.

— Пожалуйста. Оплата при входе.

— Но я не платил.

— Вы заплатили временем. И нервами. У нас принимают и такую валюту.

Рощин снова усмехнулся. На этот раз усмешка была чуть ровнее.

— Вы опасные люди, — сказал он.

— Мы знаем, — ответила Ася. — Но Департамент пока не придумал, как нас утилизировать.

— Я работаю над этим.

— Работайте. А пока работаете — не желаете чаю? У Ильи термос.

— С мятой?

— С мятой.

— Несите.