Натали Рош – Лесная душа, Каменное сердце (страница 1)
Натали Рош
Лесная душа, Каменное сердце
Глава первая, в которой Охотник находит для ночлега странное место
Охотник пробирался через сосновые заросли, приглядывая себе место для ночёвки. Показалось, мелькнул огонек, и он пристально вгляделся в самую глубь сосняка. Глаза его не обманули — мерцание давало надежду на живой ночлег.
Через несколько минут он вышел к дому, мало напоминавшему избушку егеря. Добротный в два этажа деревянный сруб, собранный «в лапу», без выступов, почти плоская зеленая черепичная крыша, резные ставни со свежей покраской, — всё говорило о том, что в доме живут, он не заброшен.
Пока охотник удивленно оценивал масштабы непонятно откуда взявшегося в глухом лесу дома, на крыльцо вышла девчонка. Маленькая, хрупкая, едва ли лет восемнадцати с длинной рыжей косой ниже пояса.
— Здравствуй, красавица. Есть кто из взрослых? Пустите переночевать.
Девчонка метнула на охотника озорной взгляд зеленых глазищ и рассмеялась. И он понял, что ошибся, она гораздо старше, чем подумалось сначала. Может даже... Хозяйка?
— Ну, здравствуй, если не шутишь. За комплимент спасибо. Отчего же не пустить хорошего человека, места много. Заходи, располагайся, ужин сейчас соберу.
Девчонка махнула ему рукой, приглашая, и скрылась за дверью.
Охотник бегло осматривал удивительное для этого места строение, отмечая детали. Цинковое ведро аккуратно стоит на лавочке, серп приткнут в небольшой несвязанный сноп сена, точильный камень в сторонке на крыльце, добротные перила...
Услышал шевеление в собачьей будке. Удивительно, что еще раньше не выскочил встречать чужака пёс, судя по размерам будки, не маленький. Поднялся на крыльцо, оглянулся и замер. Волк. Настоящий, большой, матерый. Изучал гостя из собачьей будки. Не гремел цепью, значит свободен. Рука привычно поправила охотничий карабин.
Волк не вышел и не зарычал. Он просто смотрел. Спокойно, изучающе, чуть склонив голову набок, будто прикидывая: друг или добыча? Охотник знал повадки лесных тварей, но этот зверь вел себя не как обычный хищник. В янтарных глазах читалась вековая мудрость, какая бывает у старых шаманов, а не у зверей. Охотник вошел в дом, аккуратно прикрыл за собой дверь, оставив карабин в покое. Чутье подсказывало: стрелять здесь — последнее дело.
Внутри дом оказался еще удивительнее, чем снаружи. Пахло сушеными травами, смолой и чем-то сладким, напоминающим землянику, хотя сезон ягод давно прошел. Вдоль стен тянулись полки, уставленные глиняными горшочками и пучками кореньев. Под потолком висели обереги — сложные плетеные круги из ивовых прутьев с вплетенными перьями и каменьями.
Но больше всего Охотника поразил камин. Огромный, сложенный из дикого камня, он занимал почти всю дальнюю стену. Над очагом висел портрет в тяжелой раме. Егор вгляделся: с портрета смотрела та самая девчонка с косой, только в окружении вековых кедров, и платье на ней было расшито невиданными узорами, а в волосах запутались еловые лапы. И глаза — те самые зеленые глазищи — горели тихим, потусторонним светом.
«Хороша работа», — мелькнуло в голове. — «Только краски старые, лет сто портрету, не меньше. А ей на вид...»
Он оборвал мысль, потому что хозяйка уже выглянула из кухонного закутка.
— Что замер, охотник? Раздевайся, мой руки, ужин стынет.
Звали ее Тая. Говорила она мало, но каждое слово ложилось мягко, обволакивая, словно мох. Охотник поймал себя на том, что отвечает ей реже обычного, больше слушает. За ужином — наваристой похлебкой с дичью и травяным чаем — он пытался понять, что его смущает. Дом стоял в таком глухом углу, куда он сам забрел впервые за десять лет охоты. Ни дороги, ни тропы. Откуда здесь обжитое жильё? Черепица на крыше, краска на ставнях… Девчонка, живущая одна, без страха, без оружия, с матерым волком во дворе…
— Давно здесь? — Спросил он, скорее чтобы нарушить молчание.
— Дольше, чем ты думаешь, — Тая улыбнулась одними уголками губ, и от этой улыбки по спине пробежал холодок. — Отдыхай. Завтра, если хочешь, покажу тебе тропу к Красному ручью. Там сейчас лось пасется.
Ночью охотнику не спалось. Он лежал на широкой лавке, застеленной мягким сеном и домотканым покрывалом, смотрел в потолок и прислушивался к дому. Тот жил своей жизнью. Где-то наверху тихо поскрипывали половицы — хозяйка не ложилась. Ветер за окном, казалось, шептался с деревьями на каком-то древнем языке. Охотник закрыл глаза и вдруг явственно ощутил: дом не просто построен в лесу, он часть леса. Бревна сруба еще помнили, как тянулись к солнцу, каминный камень — как спал в толще горы. А хозяйка...
Он сел на постели. Тишина. Даже ветер стих. Он подошел к окну и отодвинул занавеску. В лунном свете двор казался серебряным. Волк сидел у будки, задрав морду к небу, но не выл. Тая стояла рядом с ним босиком на холодной земле, в одной рубахе, и гладила зверя по холке. Ее волосы светились в темноте рыжим пламенем. Она что-то говорила — беззвучно, одними губами. Охотник напряг слух, сам не зная зачем, и в тот же миг чужая, незваная мысль коснулась его сознания.
«Не спеши. Еще рано. Он сам должен вспомнить...»
Он отшатнулся от окна. Голос в голове звучал не как человеческий. Это был шелест листвы, журчание ручья, треск мороза в зимней тайге. И обращались явно не к нему.
Утро встретило его ярким солнцем и звоном посуды. Тая хлопотала у печи, напевая что-то простое. При свете дня она снова казалась обычной девчонкой, только очень красивой. Рыжая коса змеей вилась по спине, ловкие руки перебирали грибы в лукошке.
Охотник вышел во двор — волка не было. Будка пустовала, будто и не ночевал в ней вчера огромный зверь. На земле — ни следа.
— Где твой сторож? — Спросил он, стараясь, чтобы голос звучал буднично.
— Ушел по делам, — Тая пожала плечами. — Вернется к вечеру. Не бойся, чужого он бы не впустил.
— А я, значит, свой?
Девушка повернулась к нему, и в ее зеленых глазах впервые промелькнуло что-то серьезное, почти тоскливое.
— Ты — Охотник. Ты землю чуешь. Даже если память спит, кровь помнит. Разве ты не замечал, Егор? Горы тебя любят. В горах ты не устаешь, не мерзнешь, не плутаешь.
Он хотел возразить, сказать, что это просто опыт, многолетняя привычка. Но слова застряли в горле. Потому что правда была в другом. Он никогда, ни разу в жизни не боялся высоты. Каменные осыпи под ногами не крошились, узкие карнизы над пропастью не заставляли сердце биться чаще. Он шел по горам, как другие ходят по городскому тротуару, — не задумываясь. И еще — он мог найти родник в самом сухом месте. Чуял воду сквозь толщу камня.
— Откуда ты знаешь, как меня зовут? — Тихо спросил он. — Я не говорил.
Тая подошла ближе. От нее пахло хвоей и травами, и этот запах вдруг показался Егору самым родным на свете.
— Я много чего знаю, Охотник. Это мой лес. Каждая сосна, каждая белка, каждая капля дождя на листьях. Я — Тайга. А ты — Горный воевода. Мы виделись раньше, много веков назад. Только ты забыл, а я помню.
Она протянула руку и коснулась его груди — там, где у обычного человека бьется сердце. Но у Егора там вдруг проснулся гул. Глухой, мощный, словно внутри него сдвинулись тектонические плиты. Он замер, боясь пошевелиться. Воспоминания нахлынули не образами — ощущениями. Запах нагретого солнцем гранита, тяжесть скал, текучая медленная сила, которая может стоять веками и рухнуть в один миг. Он — хребет. Он — пик. Он — опора.
— Зачем я здесь? — Голос его прозвучал хрипло, чужим эхом.
— Потому что беда идет, Горный, — Тая смотрела на него снизу вверх, все такая же маленькая и хрупкая, но за ней стояла невообразимая, колоссальная мощь бескрайней тайги. — Те, кто рубят лес под корень и взрывают горы ради наживы, разбудили древнее зло. Оно просачивается через раны земли. Я не справляюсь одна. Мне нужен ты.
Егор смотрел в ее глаза и видел там не восемнадцатилетнюю девчонку и не древнюю ведьму. Он видел саму Тайгу — дикую, нежную, смертельно опасную, полную жизни. И она смотрела на Горного воеводу. На того, кто простоял миллионы лет, чтобы в этот момент обрести голос и руки.
— Я останусь, — сказал он.
Слова упали тяжело, как валун. Тая улыбнулась — впервые по-настоящему, открыто, и от этой улыбки Егору захотелось свернуть горы. Буквально.
— Тогда пей чай, Горный, — она снова стала прежней озорной девчонкой. — Нам силы понадобятся. К ночи волк вернется, он нас к первой ране отведет. Это недалеко. Люди там буровую ставят, прямо на месте силы. Будем учить тебя будить камни.
Она направилась к дому, но на полпути обернулась:
— И это, Егор... Спасибо, что не выстрелил. Когда вошел вчера. Волк оценил. Да и я тоже.
Она скрылась в доме, оставив Егора посреди двора. Тот стоял, глядя на свои руки — обычные, человеческие, в мозолях от веревок и приклада. А потом сжал кулак и медленно разжал. На ладони лежала крохотная горсть каменной крошки и алмазной пыли. Пальцы пахли озоном и вечностью.
Впервые за все эти годы Егору стало по-настоящему страшно. Не за себя — за тех глупцов, что посмели ранить его горы и её тайгу. Потому что теперь против них встанут не экоактивисты с плакатами, а первозданные стихии, пробудившие свою память.
Глава вторая, в которой Егор знакомится с волчьим юмором, Тая выдает сомнительные комплименты, а буровая оказывается совсем не тем, чем казалась