Натали Кора – Те, кто видят. Книга 1 (страница 3)

Очнулась она уже у подножия горы. В груди разливался жар, что рвался наружу, как птица из клетки. Поняла она тогда: одной эту силу не удержать.

Пошла шаманка по деревням и сёлам. Звала женщин, тех, чьи сердца всё ещё помнили: как пахнет хлеб, как звенит смех детей, как падает дождь на вспаханное поле. Каждой давала она по крупинке силы. Каждая могла призвать дракона и править им, как правят ветром – не властью, а согласием. Так родился Культ жриц огня…”

Огонь потрескивал в очаге мягко, как будто жевал сухие веточки. Лин перевела дух и отхлебнула чаю. На секунду закрыла глаза, будто возвращалась издалека.

Ханна сидела, затаив дыхание. Глаза ее были широко распахнуты, почти не мигали. Она смотрела на Лин так, будто каждое слово не звук, а птичка, которая может улететь мимо.

Аяне опустила голову. Волосы упали вперёд, прикрыв лицо. Она думала об отце. О том, что он тоже ушел, как и сыновья старой шаманки. А еще о том, что война вернулась. Хуже, чем прежде. А драконов уже нет. Нет жриц. Нет культа. Только пепел на ветру и молчание тех, кто помнит.

Слёзы подступили к ее глазам, горячие и упрямые. Она моргнула дважды, и провела тыльной стороной ладони по щеке.

Никто не смотрел на незнакомца. Он лежал, укрытый плащом Лин, тихий, как спящий. Но в ту самую паузу, когда Лин опустила кружку, он чуть повернул голову к очагу. Не на голос, а на тишину после голоса. И губы его едва-едва дрогнули, будто внутренним эхом отозвался он на историю девушки.

Глава 3: Драконы

Между тем, Лин посмотрела на девочек. Улыбнулась им по-матерински и продолжила:

“Культ множился новыми жрицами, ибо скорбь матерей была велика на земле, и гнев их – свят. И стало так: едва лишь дракон являлся над полем боя, как самые смелые воины обращались в бегство, ибо страх овладевал ими не от вида когтей или огня, но от величия того, что стояло выше войны. Иные, в упорстве своём, пытались противиться: метали копья, натягивали тетиву, поднимали щиты. Но ни железо, ни сталь, ни закалённая броня не могли взять дракона – ведь он не был тварью лишь из плоти, но воплощением силы, что выше человеческого разумения.

Не нападали драконы. Не губили без вины. Но устрашали – да. Поджигали склады, где хранилось оружие для новых битв, и пламя их было таково, что ни вода, ни песок не гасили его, пока жрица не повелит. Рушили замки тех владык, что упрямо стояли за правду свою, не желая и слышать о мире, ибо гордыня их была крепче стен. И бывало: летел дракон над двумя сходящимися войсками и низвергал меж ними стену огненную, высокую и непреодолимую, так что ни один воин не мог переступить её, сколь бы ни горел в нём дух брани. И битва становилась невозможной.

Однако тяжко было управлять драконами. Поначалу многие жрицы не могли совладать с буйной их силой, ибо та, что исходила от драконов, была не только огнём, но и волей древней, дикой, не ведающей ни жалости, ни сомнения. И случалось, что дракон обращал пламя своё не на склады, но на нивы, где колосился хлеб; не на замки, но на хижины, где ждали дети. Уносил скот, палил леса, и ветер нес с собой пепел, горький на языке, как слёзы.

Но страшнее того была тьма, что всходила в сердцах самих женщин. Опьянённые мощью, забывали они, зачем призвали дракона. Забывали о земле, о детях, о клятве перед Хозяином горы. И, сливаясь воедино с дикой первозданной силой, переставали быть людьми и становились лишь голосом в огне, лишь тенью над землёй.

Тогда поняла старая шаманка: одной любви к земле мало. Нужны были новые союзники. И призвала она мужчин – тех, кто устал от войны, но не утратил храбрости; тех, чьи сердца, израненные, всё ещё пылали любовью к родной земле и народу своему; тех, кто знал: мир – не слабость, но величайшая доблесть.

И когда они пришли, честные, без лукавства, без жажды власти, шаманка связала их с жрицами узами нерушимыми, священными, как клятва перед алтарем.

И утвердилось с того дня: никакая жрица не могла призвать дракона одна. Только вместе со своим Хранителем – так назвали их – рождалась сила призыва. И управляли они драконом вдвоём: жрица – разумом своим, как поводьями, держала его волю, направляя её к благому; Хранитель же – сидя на спине дракона, как воин на коне боевом, управлял им голосом своим: не криком, не повелением, но пением, заклинанием, молитвой, что напоминала дракону: ты – не пламя, ты – страж.

Требовало это непоколебимого мужества – сидеть на спине у огня и не дрожать. И полного доверия, ибо если бы жрица в неистовстве забыла отпустить дракона по окончании дела, то Хранитель говорил одно слово древнее, данное ему шаманкой, и дракон повиновался.

И были узы меж ними таковы, что смерть одного неизбежно влекла за собой гибель и двух других. Не от ран. Не от огня. Но от разрыва, ведь души их, отдав по частичке дракону, стали едины, как три струны в одной арфе: если оборвётся одна – не зазвучат и остальные.

Многие жрицы выходили замуж за своих Хранителей. Строили дома у рек и у подножия гор. Рождали детей, и те, выросшие под шепот драконьих крыльев, сами вступали в Культ огня – не по приказу, но по зову сердца.

Повелители двух царств, видя, что не сломить силу сию, и внемля гласу своего народа, изнемогшего от брани, вынуждены были примириться. Заключили мир. И народ возликовал – не пиршествами, но трудом: вышли в поля, подняли заброшенные земли, построили хижины заново.

А драконы с тех пор призывались лишь в помощь, чтобы возводить дома и замки, поднимая камни, что и десять волов не сдвинули бы; чтобы расчищать леса, не рубя топором, но разделяя стволы пламенем, что не жжёт корней; чтобы греть землю в холода, когда посевы гибли от мороза.

И делалось это только по общей воле жрицы и Хранителя. Ибо каждый из них подарил дракону часть своей души. И для них он был не орудием, не чудовищем, не богом, а как дитя. Как тот, кого ты зовёшь по имени, от сердца.

Наступили мирные времена. Жрицы и Хранители жили, как и все люди: пахали землю, сеяли хлеб, растили детей. Драконов призывали всё реже, ибо не было нужды в огне, когда в очаге горел мир. Но тосковали по ним – не по силе их, но по единству, что рождалось между троими в миг призыва.

И вот, спустя годы, богатые аристократы и зажиточные провинции начали посылать гонцов к жрицам. Просили они встать на службу, охранять земли от разбойных шаек, участвовать в пирах и празднествах, учить воинов отваге. Престижно стало иметь при своём дворе жрицу огня. Как коня породистого, как меч закалённый, как диковинку заморскую.

Шаманка противилась тому. Помнила она слова Хозяина горы: "Алчные захотят присвоить себе эту силу. Не позволяй им обратить её во зло". Но человеческий век короток. Она умерла. И Культ, лишенный сердца, начал распадаться, как дом без хозяина.

Стали жрицы и Хранители жить кто как мог. Многие пошли на службу – за золото, за почести, за покой. Драконы стали стоять у врат замков, как статуи из огня и чешуи. Патрулировали дороги, будто псы на цепи. Потешали детей на ярмарках, выдувая искры в виде цветов. А иные казнили преступников по прихоти своего господина. Так люди тратили они древнюю силу на увеселение, на страх, на мелкую выгоду. И отпустить её уже не могли, ибо привыкли держать, а не дарить.

И хотя узы меж жрицей, Хранителем и драконом оставались нерушимыми как клятва перед алтарем, стали они забывать о своих традициях. Забывали имена, песни, заклинания. Забывали, зачем всё начиналось.

Но не все забыли. Некоторые отказались идти в услужение. Хотели остаться вольными и жить, повинуясь сердцу, а не приказам владыки. Люди же, видя их силу и не понимая её, стали завидовать и бояться. И стали их убивать. Деревни пошли на них с вилами и топорами. Трусливые богачи посылали к ним наёмных убийц. Отовсюду гнали их с криками: "Вы не наши! Вы чужие!"

Не каждая жрица была готова обратить пламя на тех, кто когда-то с ней делил хлеб. Многие увещевали. Просили. Падали на колени. Но слова не спасали, когда страх уже в сердце.

Пали жрицы. Пали Хранители. Оставшиеся в живых укрылись за стенами замков и стали вассалами. Призывали драконов по первому зову господина. А потом – и по второму, и по третьему, даже когда не было нужды. Пока сила не истощилась. Пока драконы не перестали отвечать на зов. Пока жрицы не перестали слышать их голоса. Пока Хранители не перестали помнить древние слова. И исчезли они с лица земли – не в битве, не в славе, а тихо. Как угли, что никто не поддувает.

Много лет минуло с тех пор. Говорят, сила Хозяина горы ещё живёт где-то на свете – не в мечах, не в свитках, не в храмах, а в памяти тех, кто помнит, каково это – стоять между двумя армиями и говорить: "Хватит". Говорят, она ждёт. Ждёт достойных, не сильных, но готовых отпустить”.

Лин замолчала. Девочки не шевелились. Огонь в очаге потрескивал тише, почти уснул. С улицы доносился шелест ветра в сухой траве и стрекот кузнечиков.

И вдруг незнакомец застонал. Глухо, с трудом. Он медленно, с усилием, приподнял плечо в попытке подняться, будто вытаскивал себя из глубокой воды.

Лин вскочила.

– Очнулся? – в ее голосе звучала радость. – Ты ещё слаб. Не вставай. Ты в безопасности.

Она наклонилась, чтобы поправить на нем плащ, как вдруг незнакомец потянулся к ней здоровой рукой, пытаясь коснуться ее лица. Но не смог. Его лицо исказила гримаса боли и он с усилием поднял веки.