Натали Карамель – Шёлковый переплёт (Шёлковый путь) (страница 58)

Она уже слышала шепотки. Чувствовала на себе взгляды, в которых смешивалось любопытство, страх и неприязнь. Но она отмахивалась, считая это неизбежной платой за рост ее влияния.

«Пройдет», — думала она, вспоминая, как в школе над ней тоже смеялись за «заумность». Она не ожидала удара в спину, да еще такого.

Отряд стражей в полном облачении, с суровыми лицами, появился на аллее так внезапно, будто вырос из земли. Их шаги, отбивающие четкий, зловещий ритм по каменным плитам, заставили смолкнуть все разговоры вокруг. Они шли прямо на нее.

Ари остановилась, охваченная ледяным предчувствием. Она инстинктивно прижала свитки к груди.

Во главе отряда шел не просто капитан, а один из заместителей министра ритуалов, Чхве Ый Сон, человек с лицом аскета и холодными, бездушными глазами. Он остановился перед ней, и стражи полукругом окружили ее, отрезая пути к отступлению.

— Хан Ари, — его голос, громкий и металлический, разнесся по затихшему двору. — По высочайшему соизволению и в соответствии с процедурой, предписанной для расследования дел, подрывающих основы государственной безопасности и духовную чистоту двора, вы арестованы.

Она не могла поверить своим ушам.

«Высочайшее соизволение»? Император? Нет, не может быть. Это ошибка.

— Я… что? На каком основании? — ее собственный голос прозвучал слабо и недоуменно.

— Вы обвиняетесь в практике черной магии, сношениях с темными силами и наведении порчи на здоровье Его Величества Императора с целью установления контроля над его волей и подрыва устоев государства! — провозгласил Чхве, и каждое слово падало, как тяжелый камень, в гробовой тишине.

Вокруг замерли придворные, служанки, чиновники. Рты открылись от изумления. Шепот прошел по толпе: «Колдовство!», «Ведьма!», «Я же говорила!».

Ари почувствовала, как земля уходит из-под ног. Кровь отхлынула от лица, в ушах зазвенело. Слова Чхве Ый Сона долетели до нее как сквозь толстое стекло. «Магия… сношения… порча…» Это был не просто набор звуков, а ритуальная формула уничтожения. Ее разум лихорадочно пытался найти логику, точку опоры, но натыкался лишь на абсурд. Это было похоже на кошмар, где тебя обвиняют в преступлении, которого не существует в природе.

Она стояла посреди двора, сжимая безобидные свитки о растениях, а на нее обрушивался целый мир средневекового мракобесия, против которого ее современный ум был бессилен. Это было настолько абсурдно, настолько чудовищно, что разум отказывался воспринимать это как реальность.

— Это ложь! — вырвалось у нее, и на этот раз голос звучал громче, полный чистой, неподдельной ярости. — Я никогда… Кто мог такое придумать?! Я лечила людей!

Ее ярость была чистой и жгучей, как спирт. Она метнула взгляд по толпе, выискивая знакомые лица — служанку Миён, чью кожу она вылечила, наложницу Чжин Хи, которой вернула сон. «Вы же знаете! Вы же приходили ко мне со своими болями и страхами!» — кричало в ней. Но она видела лишь опущенные глаза, спрятанные за веерами лица. В этот миг она поняла страшную вещь: благодарность при дворе — мираж. Она испаряется при первом же намеке на опасность. Ее «цветущие руки» в одночасье стали в их глазах «руками колдуньи».

— И улики говорят сами за себя. В вашей комнате найден шаманский амулет для призыва злых духов. Есть свидетель, видевший ваши ночные ритуалы.

В этот момент из-за спины стражников, словно из ниоткуда, появился Ким Тхэк. Его бесстрастное лицо было напряжено, а движения — стремительными. Он встал между Ари и капитаном.

— Господин Чхве, здесь явное недоразумение. Госпожа Хан Ари находится под личным вниманием Его Светлости Принца Ёнпуна. Любой допрос должен проводиться с его ведома.

Чхве Ый Сон даже не взглянул на него.

— Приказ о задержании санкционирован на высшем уровне и имеет приоритет. Отойди, евнух. Не мешай исполнению долга.

Один из стражников грубо оттолкнул Ким Тхэка. Старик, несмотря на всю свою внутреннюю силу, был хрупкого сложения и отлетел в сторону, едва удержавшись на ногах. В его глазах, впервые за многие годы, мелькнула не просто ярость, а беспомощность. Он был оружием, но против официального, скрепленного печатями приказа он оказался бессилен.

— Нет! — крикнула Ари, увидев это, но ее уже схватили за руки. Грубые пальцы впились в ее запястья, свитки выпали и раскатились по плитам. Ее потащили. Она пыталась вырваться, обратиться к окружающим:

«Вы же знаете меня! Вы все приходили ко мне за помощью!»

Но встречала лишь отведенные взгляды, испуганные лица. Страх перед обвинением в колдовстве был сильнее благодарности.

Ее проволокли через двор, на глазах у всего двора, как обычную преступницу. Это был публичный спектакль унижения, рассчитанный на то, чтобы сломать ее дух и отрезать все пути к отступлению. Никто не вступится за ведьму.

Их грубые руки на ее руках были не просто задержанием. Это был акт обесчеловечивания. Каждый рывок, каждый толчок был частью спектакля, целью которого было стереть с нее образ уважаемой специалистки и вылепить на глазах у всех образ ведьмы. Ее волокли по тем самым плитам, по которым она недавно ходила с чувством выполненного долга. Солнце, которое только что казалось теплым, теперь беспощадно освещало ее позор. Она пыталась идти сама, выпрямиться, но стражи нарочно дергали ее, заставляя спотыкаться, лишая последних остатков достоинства.

Ее доставили не в обычную тюрьму для слуг, а в подземные казематы при Министерстве наказаний «Хёнджон», где содержали знатных узников, обвиненных в государственных преступлениях. Камера была не сырой ямой, а небольшой, чистой комнатой с каменными стенами, решеткой на маленьком окошке под потолком и циновкой на полу. Было холодно, пахло сыростью, плесенью и тлением. Дверь с тяжелым железным засовом захлопнулась за ее спиной, и звук этот отдался в ее душе окончательным приговором.

Она осталась одна. В кромешной тишине, нарушаемой лишь капаньем воды где-то вдалеке. Шок сменился оцепенением, а затем накатила волна такого леденящего ужаса и несправедливости, что она опустилась на циновку, обхватив себя руками, и не могла даже плакать. Ее трясло. «Колдовство. Порча. Контроль над императором». Это был билет на плаху. Или на костер.

До Хён узнал об аресте слишком поздно. Его в это время не было во дворце — он инспектировал один из внешних постов Амгун, продолжая свою тихую войну с истинными заговорщиками. Когда к нему примчался запыхавшийся Ли Чхан с новостью, мир для него перевернулся.

Он мчался обратно так, будто за ним гнались демоны. Лошадь под ним была в мыле, когда он ворвался во внутренний двор. Но было уже поздно. Церемония публичного ареста завершилась, Ари уже была под стражей.

Не сбавляя шага, он направился прямиком в покои императора, сметая с пути пытавшихся его остановить церемониймейстеров. Его лицо было искажено такой немой яростью, что даже привычная стража слегка отпрянула.

Он ворвался в кабинет без доклада. Ли Хён сидел за столом, его лицо было усталым и серьезным. Рядом стоял тот самый министр ритуалов, Квон, с самодовольным, каменным выражением лица.

— Где она?! — прорычал До Хён, не утруждая себя церемониями.

Император взглянул на него, и в его глазах читалось не гнев, а досада и вынужденная твердость.

— Успокойся, брат. Она в надлежащем месте, с ней обращаются соответственно ее статусу, пока…

— Ее статус — невиновная женщина, спасшая тебе жизнь! — перебил его До Хён. — Квон, это твоих рук дело? Ты осмелился?!

Министр ритуалов склонил голову в почтительном, но непреклонном поклоне.

— Ваша Светлость, я исполняю свой долг. Обвинение серьезно: черная магия, покушение на волю Сына Неба. Есть материальные улики и свидетель. По закону, такое обвинение требует немедленной изоляции обвиняемой и проведения следствия Советом. Его Величество, как мудрый правитель, не мог игнорировать процедуру.

— Процедуру?! — До Хён заходил по кабинету, его кулаки были сжаты. — Это подстроенная ловушка! Месть Пака и его приспешников! И ты даешь им это сделать?!

— До Хён, — голос императора прозвучал властно, заставив того замолчать. — Закон есть закон. Фракция консерваторов и Министерство ритуалов давно ищут повод. Они представили улики. Если я прямо сейчас вмешаюсь и отменю арест без следствия, это будет воспринято как слабость, как потакание колдовству и, что важнее, как твоя личная прихоть, ставящая под сомнение мою объективность. Они обвинят уже нас обоих.

— Так позволь мне ее увидеть! Дай мне провести свое расследование параллельно!

— Не могу, — покачал головой Ли Хён. — По правилам такого процесса, обвиняемый изолируется от всех потенциальных соучастников до конца следствия. Особенно от тех, кто… эмоционально вовлечен. Тебе запрещено с ней видеться, брат. Это мое решение как императора.

До Хён замер. Он смотрел на брата, и в его глазах бушевала буря. Он был Главой Амгун, правой рукой правителя, человеком, который держал в страхе половину королевства. И сейчас он был абсолютно беспомощен. Он не мог штурмовать казематы министерства. Не мог отдать приказ освободить ее силой — это было бы мятежом. Он даже не мог пройти к ней и сказать, что все будет хорошо.

Это чувство бессилия, этой ледяной, сковывающей беспомощности, было для него хуже любой раны, хуже яда в плече. Он стоял посреди кабинета, и его тело помнило каждый удар, каждый выпад в той темной схватке. Тогда он мог действовать. Теперь он был скован невидимыми путами — законами, процедурами, политической целесообразностью. Он, который мог пошевельнуть пальцем и стереть с лица земли целое селение мятежников, был бессилен перед бюрократической машиной, запущенной его же врагами. Его сила, такая реальная и пугающая для других, оказалась бесполезной против ядовитой клеветы. Это была пытка нового рода — пытка наблюдением.