Натали Карамель – Шёлковый переплёт (Шёлковый путь) (страница 60)

Где-то там, за этими стенами, был он. Тот, кто обещал не отпускать ее руку. Она верила, что он борется. Но теперь она поняла самую важную вещь: ее спасение не может зависеть только от него.

«Если я сломаюсь здесь, если признаю эту чудовищную ложь под давлением, всё, что он будет делать снаружи, потеряет смысл. Я стану не невинной жертвой, которую нужно спасти, а признавшейся колдуньей, связь с которой его погубит. Моя стойкость — не просто выживание. Это мой вклад в нашу общую борьбу. Это единственное, что я сейчас могу ему дать».

Она верила в него. Но теперь она понимала, что их союз должен быть союзом равных. Если он сражается снаружи, опрокидывая их планы грубой силой власти и влияния, то ее поле боя — здесь. В этих стенах, в ее собственном разуме и в том, как она предстанет перед судьями. Она должна быть безупречной, непоколебимой, чтобы его усилия не пошли прахом. Они должны работать как два клинка в одних руках.

Она должна бороться сама. Не как слабая женщина, ожидающая принца, а как равный союзник. Как та, кто уже однажды выстроил мост через пропасть отчаяния.

Тишина вокруг больше не была давящей. Она стала фоном для работы мысли. И в этой тишине она впервые за долгое время мысленно, очень четко, произнесла свое настоящее имя, не как воспоминание, а как кредо: «Я — Маргарита». А потом добавила: «И я — Хан Ари». Оба имени были правдой. Оба — часть ее силы. И с этим знанием она приготовилась ждать. Не с надеждой, а с готовностью.

Тень страха все еще витала в углах камеры. Но в центре ее, в самой сердцевине, теперь горела крошечная, неугасимая искра — воспоминание о детском смехе и осознание собственной, выстраданной силы. Этого, как она теперь знала, у нее уже никто не мог отнять.

Глава 59: Расследование принца

Официальное следствие буксовало в трясине процедур и отписок, превратившись в фарс, разыгрываемый Министерством ритуалов. Министерство ритуалов выпускало громкие, но пустые эдикты о «всестороннем изучении дела», в то время как их следователи даже не удосужились осмотреть комнату Ари до того, как туда добрались люди Ким Тхэка. Весь их процесс был театром для публики, рассчитанным на то, чтобы время работало против обвиняемой. Но в тени этого фарса закипела другая, беззвучная и смертоносная работа.

Кабинет До Хёна превратился в штаб. На столе лежали не государственные свитки, а схемы дворца, списки слуг, финансовые отчеты клана Пака и десятки мелких записок. Воздух был густ от запаха напряженной мысли, горечи и холодной ярости, исходившей от самого принца.

Он сам казался воплощением этой ярости: тени под запавшими глазами, резкие складки у рта, непривычная небрежность в одежде. Бессонные ночи и отказ от еды вытачивали из него оружие — острое, одержимое и опасное. Ким Тхэк и Ли Чхан, обмениваясь краткими тревожными взглядами, видели, как их безупречный господин стремительно сжигает себя изнутри ради одной цели.

Он разделил роли с хирургической точностью.

— Ким Тхэк, — его голос был низким и ровным, но в нем вибрировала сталь. — Твоя задача — слух. Слух среди тех, кто не имеет голоса. Используй Сохи. Она невидима для них, как пыль на балке. Пусть ходит, плачет о «бедной госпоже», слушает, что шепчут в прачечных, на кухнях, в комнатах для прислуги. Каждое слово, каждое имя — тебе. И найди ту служанку, что дала показания. Узнай о ней все. До того, как она родилась.

Ким Тхэк, чье бесстрастное лицо скрывало жгучую ярость за свое унижение в день ареста, молча склонил голову. Его методы были стары как мир: молчаливое давление, намек, взгляд, заставляющий говорить даже камни. С Сохи он говорил иначе. Он встретил перепуганную девочку в укромной кладовой, и его скрипучий голос смягчился.

— Ты хочешь помочь своей госпоже?

Сохи, с глазами, красными от слез, кивнула так энергично, что чуть не потеряла головной убор.

— Ты будешь плакать у колодца, когда будешь набирать воду. Ты будешь всхлипывать, разнося белье. Ты можешь «случайно» уронить вязанку белья рядом с теми, кто любит болтать, и, рыдая, собирать его, подслушивая. Предложи помочь понести корзину горничной из западного крыла. Скажи, что у тебя нет сил от горя, но и одной сидеть невыносимо. Ты станешь для них невидимой тенью горя, и на горе всегда находятся те, кто шепчет утешения... или злорадство. Запомни и то, и другое, — инструктировал он её, и в его старческих глазах светилась не привычная ледяная мудрость, а яростная, почти отцовская решимость.

И Сохи, эта тихая «мышка», превратилась в идеального шпиона. Ее страх за Ари перевесил ее собственный страх. Она приносила обрывки разговоров: «…горничная из западного крыла, Ми Хи, хвасталась новой шпилькой…», «…повар говорил, что помощник лекаря Пака щедро заплатил за молчание о просроченных травах…», «…в конюшне шепчутся, что какой-то старик-шаман исчез из города после больших денег…».

Однажды она, дрожа, сообщила Ким Тхэку, что видела, как тот самый помощник лекаря Пака в укромном переходе сунул Ми Хи не просто монеты, а маленький сверток и что-то быстро и жестко сказал. Девочка прочла по губам лишь два слова: «…Держись… показаний».

Каждый вечер Ким Тхэк, как ночная сова, выслушивал ее лепет, выуживая из него крупицы смысла. Информация стекалась к До Хёну, складываясь в мозаику.

Вторым клинком был Ли Чхан. Его задача была иной — документы, связи, деньги. Он рылся в архивах, проверял отчеты о закупках для аптеки, отслеживал движение сумм через подставных лиц. Он делал это не только из долга. Ли Чхан вырос в семье военного, где понятия чести, долга и верности были не пустыми словами, а костяком существования. В Ари он увидел ту же несгибаемую внутреннюю ось, но облечённую в мягкость и сострадание, которых так не хватало его суровому миру. Защищая её, он защищал саму идею о том, что доброта и ум должны побеждать подлость и интриги. В ней он видел сестру, которую хотел бы защищать. И мысль о том, что такую женщину могут погубить грязными интригами, вызывала в нем не меньшую, чем у До Хёна, ярость, только сдержанную, методичную.

— Ваша Светлость, — докладывал он однажды вечером, — клан Пака за последний месяц вывел через подставных торговцев крупную сумму. Часть ее прослеживается до менял в районе, где обитают городские шаманы и гадалки. Вторая часть осела в семье некой Ми Хи, служанки из западного крыла. Ее брат, бездельник и игрок, внезапно расплатился с долгами. Также обнаружен перевод — крупное «пожертвование» в фонд чиновника второго ранга из Министерства ритуалов, того самого, что курирует формальное следствие. Деньги прошли через три конторы, но источник — тот же.

До Хён слушал, его пальцы медленно сжимались в кулаки на столе.

— Шаман. Найди его. Приведи. Живым и способным говорить. Служанку… пока трогать не будем. Пусть думает, что в безопасности.

Ли Чхан нашел шамана в соседней провинции, куда тот сбежал, опасаясь последствий. Старик, обкуренный благовониями и страхом, под «убедительными» доводами людей Ли Чана (которые не оставили на теле следов, но навсегда впечатались в душу) заговорил быстро и подробно.

Да, к нему приходил человек в плаще с гербом медицинской службы. Да, заплатил за самый зловещий на вид, но абсолютно декоративный амулет и за историю о «древних демонических символах», которую тот должен был рассказать, если его найдут. Шаман даже припомнил оброненную фразу покупателя:

«Нужно, чтобы это выглядело как темное колдовство, а не простая подделка». Показания были записаны, подписаны дрожащей рукой и скреплены личной печатью шамана.

Параллельно До Хён лично занялся тем, что было сутью Ари, — ее знанием. Он призвал в кабинет старого, уважаемого и, что важно, независимого лекаря Чан Сон Хёна, того самого, что вытаскивал дротик.

— Проверьте все, — приказал До Хён, указывая на ящик с образцами трав, рецептами и заметками Ари, которые он изъял из ее комнаты до того, как туда добрались люди министерства. — Каждый ингредиент. Каждый рецепт. Я хочу заключение, что в этом нет ничего, кроме знаний, почерпнутых из классических трактатов и проверенных наблюдением. Никакой «магии». И подготовьте все для наглядного доказательства. Если потребуется, мы проведем эксперимент при свидетелях.

Чан Сон Хён, человек науки и фактов, провел несколько дней, скрупулезно изучая записи. Он был поражен не только знаниями, но и методом: четкие зарисовки растений, схемы перегонки, странные, но логичные таблицы с отметками «до/после». Это была работа системного ума, учёного. Его вердикт был краток и точен:

«Работы госпожи Хан демонстрируют глубокое, почти интуитивное понимание свойств растений, согласующееся с канонами, но местами их дополняющее и уточняющее. Ничего сверхъестественного, кроме ума и наблюдательности, я не обнаружил. Ее метод — это метод истинного ученого, а не колдуньи. Я готов публично продемонстрировать безобидность и эффективность ее рецептов на основе этих записей».

Каждый найденный факт, каждое доказательство было гвоздем в гроб лжи. Но с каждым шагом До Хён сталкивался с другим, более тягостным открытием. Он через своих людей осторожно зондировал тех, кому Ари помогала — служанок, младших наложниц, простых солдат. Ответ был один и тот же: страх.