Натали Карамель – Клятва маркиза (страница 38)

Подготовка к свадьбе превратилась в сумасшедший вихрь. Я был обижен на Тибаля. Глубоко, по-мальчишески обижен. Он предал наше братство. Он посягнул на честь моей сестры. Он ходил за мной по пятам, с заживающим носом, и клялся, клялся, клялся, что будет ее обожать до конца дней. Я отворачивался. Но видел, как он смотрит на Софи. И как она смотрит на него.

Она теперь почти не ходила. При первой же возможности Тибаль подхватывал ее на руки и носил, как хрустальную вазу, бормоча что-то нежное своим грубым голосом. И она смеялась, запрокидывая голову, и гладила его по щеке. Они были счастливы. По-настоящему. И это ранило меня сильнее всего.

Мари, видя это, решила не ждать года и сыграть свадьбу с Жаном вместе с ними. Аделина, конечно, взяла всю организацию на себя, проявив недюжинный талант дипломата и организатора. Она успокаивала всех, всех мирила, всех уговаривала.

Анн-Луиз, оставшись одна, стала вести себя странно. Она тосковала и, чувствуя себя лишней, стала часто уходить одна на рынок или на прогулки. Однажды Тибаль, уже в роли ревностного зятя, вернул ее чуть ли не силой, отчитав меня при всех: «Шарль, следи за сестрой лучше! На острове неспокойно!». Я лишь молча кивал, чувствуя себя последним болваном, который не справляется ни с колонией, ни с собственной семьей.

Три месяца пролетели мгновенно. На свадьбу приплыли родители. Матушка была в полуобмороке, отец – мрачен, но видя сияющую Софи и решительную Мари, смягчились. Тибаль, даже с едва заметной горбинкой на носу, был самым счастливым человеком на острове. В подарок я дал им участок земли – тот самый, что присмотрел для себя с Аделиной.

Но тут Софи проявила характер. Она категорически отказалась иметь рабов. «Или свободные работники, или никакого хозяйства!» Тибаль, не споря, кивал. Он покупал рабов и тут же давал им вольную. Те, кто хотел остаться, работали за честную зарплату. У них все получалось легко и складно, будто так и было задумано.

А я… я стоял на этой двойной свадьбе, смотрел на счастливые лица своих сестер, на умиротворенные лица родителей, на довольную физиономию Тибаля и на свою невесту.

Аделина была прекрасна. Она была душой этого праздника. Все у нее получалось идеально. Она улыбалась, говорила нужные слова, выглядела абсолютно счастливой.

Но я-то знал. Я видел. Это была все та же улыбка благодарного секретаря, радующегося хорошо выполненной работе. Не та безумная, сияющая радость, что была в глазах Софи, когда Тибаль нес ее на руках. Не тот огонь решимости, что горел в глазах Мари, сжавшей руку Жана.

Я все еще не знал, как достучаться до ее сердца. Как заставить ее улыбаться мне так, чтобы это было только для меня. Не как губернатору, не как благодетелю, а как мужчине, которого она любит.

И эта тишина в ее сердце, этот невидимый барьер между нами, терзали меня куда сильнее, чем все проблемы Сен-Доминго, вместе взятые.

Глава 47. Застывшее время

Прошло еще шесть месяцев. Шесть долгих месяцев, которые пролетели как один сумасшедший, изматывающий день. Если раньше я метался между управлением колонией и попытками понять Аделину, то теперь к этому добавилась охота на Анну-Луиз.

Моя младшая сестра, чувствуя себя, видимо, последней незамужней мышкой на этом корабле безумия, пустилась во все тяжкие. Она то исчезала на полдня с каким-нибудь молодым клерком из портовой конторы, то позволяла ухаживать за собой заезжему французскому поэту с томным взглядом и пустыми карманами. Я был в ярости. Тибаль, став неожиданно ярым поборником нравственности, то и дело приводил ее за шиворот обратно в резиденцию, ворча: «Опять эту пташку поймал! Совсем голову потеряла!».

Аделина была моим ангелом-хранителем в этом хаосе. Она успокаивала меня, находила нужные слова для Анны-Луиз, уговаривала ее не спешить, что ее время еще придет. Она была моим камнем, моей опорой. И в этом была вся проблема.

Однажды, застав ее за успокоением разгневанной Анны-Луиз, я невольно застыл в дверном проеме, наблюдая. Ее движения были плавными и уверенными, голос — медом, который смягчал самые острые углы. Она говорила с моей сестрой как старшая, мудрая подруга, и та действительно слушалась. В тот миг меня пронзила мысль: какая же она будет мать. Прекрасная, безмятежная, всепонимающая. И тут же — ледяной укол: я не мог представить себя отцом ее детей. Не потому что не хотел, а потому что в ее строго выверенной учтивости не было и намека на ту страсть, что рождает новую жизнь. Она исполняла роль идеальной спутницы губернатора, и делала это безупречно. Слишком безупречно.

Тем временем Жан Леблан творил чудеса. Его плантация, которой все пророчили скорый крах, не просто выжила – она процветала. Дом был отстроен, поля засеяны, и вот-вот должен был поспеть первый урожай, сулящий немалый доход. Он оказался не просто трудягой, но и гениальным управленцем. Мари сияла от счастья, гордясь своим мужем. Ее вера в него оправдалась сполна.

Тибаль же сдувал пылинки с Софи. Он исправно выполнял свой долг перед островом, но к концу дня его было не узнать: он буквально летел домой, к ней. Последний месяц он особенно торопился, и я, видя его бледное, озабоченное лицо, понял – время приближается. Я вызвал его к себе и, хмурясь (я все еще не мог простить ему до конца эту историю), сказал:

— Уходи в отпуск. На месяц. Сиди дома. Она нуждается в тебе сейчас больше, чем гарнизон.

Он посмотрел на меня с такой безграничной благодарностью, что моя обида дала еще одну трещину. Он был по-настоящему счастлив. Они все были счастливы.

Матушка, узнав о скором пополнении, тут же собралась и примчалась обратно на остров. Теперь все были в состоянии сладкого, тревожного ожидания. Тибаль и Софи ждали своего первенца. Отец с матушкой – внука. Мы с Мари, Анной-Луизой и Аделиной – племянника или племянницу. Казалось, само время застыло, затаив дыхание в ожидании этого чуда.

Даже воздух на острове стал густым и сладким, как сироп. Вся природа будто замерла в предвкушении: птицы пели тише, ветер с океана приносил не запах шторма, а аромат спеющих на плантациях Жана фруктов. В резиденции царила тихая суета. Привезенные матушкой кружева и ткани превращались под ее опытными руками в крошечные распашонки и чепчики. Софи, уже не скрывавшая своего положения, ходила по дому с таинственной и умиротворенной улыбкой, положив руки на округлившийся живот. Ее счастье было таким ярким и заразительным, что даже вечно хмурый Тибаль стал похож на растопленное солнцем масло. И на фоне этой всеобщей эйфории мое одиночество проявлялось еще четче, как черная тень на ослепительно белом песке.

И только в моей жизни ничего не менялось. Я ни на шаг не продвинулся к сердцу Аделины. Она была прекрасна. Новые платья от парижских модисток сидели на ней безупречно. Драгоценности, которые я ей дарил, украшали ее шею и руки, сверкая в свете канделябров. У нее была личная служанка, свой кабинет, уважение всего острова. Она была идеальной хозяйкой, безупречным секретарем, прекрасной невестой.

Но когда я смотрел в ее глаза, я видел все ту же тихую, спокойную преданность. Все ту же благодарность. Все ту же учтивую улыбку, которая никогда не достигала глубин ее души.

Я ловил себя на том, что ревную. Ревную к Софи, которая могла позволить себе капризничать и требовать внимания у Тибаля. Ревную к Мари, которая с гордостью рассказывала об успехах Жана. Ревную даже к Анне-Луиз с ее глупыми побегами – потому что она хотя бы что-то чувствовала, пусть и глупости.

Что я делал не так? Я осыпал Аделину всем, о чем только могла мечтать женщина на этом острове. Я был с ней уважителен, нежен, внимателен. Я спрашивал ее мнение, советовался с ней.

Неужели я ей просто… не нравлюсь? Не как мужчина. Неужели все ее «да» было продиктовано лишь трезвым расчетом и благодарностью за спасение? Был ли я для нее просто надежной крепостью, надежным тылом, но не тем, кто зажигает в ее сердце огонь?

Эти мысли терзали меня по ночам, когда я лежал один в своей огромной кровати и прислушивался к тишине дома. В этом доме, полном жизни, предвкушения и любви других людей, мое собственное сердце застыло в немом вопросе, на который я не мог найти ответа. Я был губернатором, который покорил бунты, наладил торговлю, но не мог покорить сердце одной-единственной женщины. И это поражение было горше всех остальных.

Иногда мне казалось, что я не жених ей, а еще один ее проект. Как плантация Жана Леблана. Только в моем случае почва была неплодородной, а садовник — безнадежно влюбленным в свое безупречное, молчаливое и совершенно пустое творение.

Глава 48. Прорыв

Схватки начались на рассвете. Весть пронеслась по дому со скоростью пушечного ядра. Мы все, как по команде, сорвались с мест и ломанулись в уютный, уже обжитый дом Тибаля и Софи. В воздухе витала смесь паники и радостного возбуждения.

Я не пожалел денег. Из Парижа были выписаны три лучших врача-акушера, которые теперь с важным видом распоряжались в спальне, в то время как Тибаль метался по двору, бледный как смерть, и то и дело порывался вломиться к жене. Я едва успевал его ловить и удерживать.

Людовик, получая мои отчеты, был более чем щедр. Его последнее письмо было наполнено редкими похвалами и прозрачным намеком на то, что пост губернатора Сен-Доминго скоро станет моим официально и пожизненно. Но сейчас мне было не до карьеры.