Натали Карамель – Клятва маркиза (страница 37)

— Что ж, вам придется немало потрудиться, — заметил я.

— Я не боюсь труда, ваше превосходительство, — он выпрямился и посмотрел на меня прямо. — Мне есть ради кого трудиться.

— Ради кого? – поинтересовался я, ожидая услышать про стареющих родителей или семью.

Его ответ прозвучал как удар обухом по голове.

— Я хочу разбогатеть, ваше превосходительство, чтобы жениться. На мадемуазель Мари. На вашей сестре.

Я замер, ощущая, как земля уходит из-под ног. Я смотрел на этого работягу, на его грубые руки и пыльное лицо, и мой мозг отказывался воспринимать услышанное. Мари? Моя сестра? Родовитая дворянка, хоть и без большого приданого? И этот… этот…

— Вы… вы в своем уме? – выдохнул я наконец, не в силах подобрать других слов.

Леблан не смутился. На его лице даже мелькнула тень улыбки.

— Вполне, ваше превосходительство. Я понимаю, что между нами пропасть. Но я видел ее на рынке. Она смеялась, и… и солнце играло в ее волосах. Я узнал, кто она. И я решил, что должен хотя бы попытаться стать достойным ее. Или умереть с мыслью, что попытался.

Он говорил это с такой простой, бесхитростной верой, с такой готовностью свернуть горы, что мои первые возмущение и гнев вдруг уступили место какому-то странному, щемящему чувству. Этот человек был готов на все ради любви к моей ветреной, легкомысленной сестре. А я? Я что, делал для Аделины что-то подобное? Или я просто дарил ей цветы и заказывал платья, ожидая, что она сама станет счастливой от этого?

Я молчал так долго, что Леблан, казалось, уже приготовился к отказу.

— Ваше превосходительство, я…

— Участок ваш, месье Леблан, — перебил я его, и мой собственный голос прозвучал для меня странно. — Год. Я даю вам год, чтобы доказать, что вы чего-то стоите. Если через год здесь будет процветающее хозяйство… тогда мы с вами снова поговорим о моей сестре.

Его лицо озарилось таким счастьем, такой надеждой, от которой у меня перехватило дыхание. Он схватил мою руку и стал благодарить, чуть не прыгая от восторга.

А я стоял и смотрел на него, чувствуя, как во мне борются зависть, недоверие и какое-то новое, незнакомое доселе понимание. Этот простой работяга только что преподал мне, маркизу и губернатору, урок. Урок настоящей, безрассудной, готовой на все любви. И я внезапно понял, что моя битва за сердце Аделины только начинается. И проиграть я ее не могу.

Глава 45. Новые роли и старые секреты

На следующее утро я проснулся с железной решимостью. Откровение, полученное от Жана Леблана, продолжало греть мне душу. Он был готов на все ради любви. А я? Я кормил свою невесту завтраком, который она же сама и приготовила! Это было невыносимо.

За чашкой кофе, который, к моему удивлению, оказался на столе еще до моего прихода (Аделина, похоже, вставала с петухами), я объявил:

— Дорогая, с сегодняшнего дня вы больше не занимаетесь готовкой и уборкой.

Она замерла с кусочком хлеба в руке, ее глаза расширились от изумления, а затем наполнились неподдельным горем.

— Я… я чем-то провинилась, месье де Сен-Клу? Вам не нравится, как я готовлю? Я могу научиться лучше! — в ее голосе послышались панические нотки.

«Черт побери! Я снова все сделал не так! Я не хотел ее обидеть, я хотел ее освободить!»

— Нет-нет! Все совсем наоборот! — поспешно перебил я ее, чувствуя себя полным идиотом. — Ваша готовка великолепна! Но вы… вы будущая маркиза де Сен-Клу! Ваше место не у печи! Вы должны… должны… — я лихорадочно искал выход, чтобы не ранить ее еще больше, и он нашелся. — Вы должны быть моим официальным личным секретарем! Отвечать за всю мою переписку, систематизировать документы, готовить отчеты для Версаля! Это куда важнее!

Ее лицо просияло. Слезы горя сменились слезами облегчения и гордости.

— О, месье де Сен-Клу! Правда? Вы доверите мне это?

— Я не просто доверю, я умоляю вас взять это на себя, — честно сказал я. — Без вашего ума и порядка мне не справиться.

Она сияла. И на этот раз это была не учтивая улыбка, а искренняя, радостная. Я вздохнул с облегчением. Шаг в правильном направлении был сделан.

Затем пришла очередь другого неприятного разговора. Я вызвал Мари в кабинет. — Мари, мне нужно поговорить с тобой об одном человеке. О Жане Леблане.

Я ожидал бурной реакции: возмущения, слез, криков о том, как я мог даже подумать. Но моя сестра лишь спокойно сложила руки на коленях и улыбнулась какой-то своей, тайной улыбкой.

— А, о нем. Ну и что?

Я остолбенел.

— «Ну и что»? Мари, он… он простой работяга! Без рода, без состояния!

— Зато с руками, которые умеют работать, и с сердцем, которое бьется ради меня, — парировала она, и в ее глазах я увидел не досаду, а… интерес? Увлеченность? — Он смелый. Нашел в себе духу прийти к тебе. Я это ценю.

Тут до меня наконец дошло. Я не просто болван. Я слепой крот.

— Ты… ты уже знала о нем? Вы знакомы?

Она смущенно потупилась.

— Мы несколько раз… случайно встречались на рынке. Он однажды поднял мою корзинку с фруктами, которые я уронила. Он очень галантный, — она произнесла это с легким румянцем.

Я просто сел в кресло, не в силах что-либо сказать. Моя ветреная сестра и серьезный плотник… Мир определенно сошел с ума.

Эти новости, видимо, стали последней каплей для моих родителей. Матушка объявила, что срочно должна вернуться в Париж – «воздух острова слишком влажный для ее здоровья». Отец пожал мне руку и, пожелав удачи во всех моих «начинаниях» (он многозначительно посмотрел на меня, и я понял, что он имел в виду не только колонию), стал собирать чемоданы.

Сборы были нервными. Матушка то и дело хваталась за сердце и нюхала соли, причитая о судьбе дочерей, оставшихся на этом краю света. И именно Аделина, к всеобщему удивлению, сумела ее успокоить. Она села рядом с ней, взяла ее руку и тихо, уверенно заговорила о том, как здесь прекрасно, как мы все друг за друга горой, и как она лично будет заботиться о моих сестрах. Матушка утихла, уставшие морщинки на ее лице разгладились. Она даже улыбнулась Аделине и назвала ее «милым ребенком». Я смотрел на это и чувствовал, как моя любовь к этой девушке становится еще глубже и крепче.

Но самым странным за последние дни было поведение Тибаля. Мой верный, грубоватый, вечно небритый Тибаль, который обычно пах порохом, конским потом и ромом, стал… щеголем. Его сапоги блестели, как зеркало, камзол был всегда застегнут на все пуговицы и отутюжен, а на лице появилось выражение озабоченной серьезности. Он стал вежлив почти до неестественности.

Я не выдержал и подловил его у конюшни.

— Тибаль, что с тобой? Ты заболел? Или проигрался в карты и теперь пытаешься произвести впечатление на ростовщика?

Он повернулся ко мне, и на его обычно хмуром лице расплылась редкая, почти смущенная ухмылка.

— Брось, братец. Мужчина всегда должен выглядеть достойно. Разве не так? Особенно когда… когда на него смотрят определенные глаза.

Он многозначительно подмигнул мне и, насвистывая какой-то модный парижский мотивчик, отправился дальше, оставив меня в полнейшем недоумении.

Неужели? Неужели и Тибаль влюбился? Но это же невозможно! Он всегда говорил, что женщины – это прекрасно, но ненадолго, как хорошая выпивка. В кого же? В одну из моих сестер? В одну из новых модисток? В дочку плантатора?

Я стоял после двора, смотря вслед его неожиданно подтянутой фигуре, и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Я явно упускал что-то очень важное, что происходило прямо у меня под носом. Остров Сен-Доминго преподносил все новые и новые сюрпризы. И похоже, главные из них были не на полях сражений или в совете плантаторов, а здесь, в стенах моей собственной резиденции.

Глава 46. Вихрь свадеб и тишина в сердце

Правда выплыла наружу с жестокой и неумолимой скоростью тропического урагана. Софи, моя веселая, беззаботная сестра, вдруг побледнела за завтраком и выбежала из-за стола. Аделина бросилась за ней, а когда вернулась, ее лицо было белым, как полотно. Она что-то шепнула Мари, и та, вскрикнув, зажала рот рукой.

Ледяная догадка сжала мое сердце. Я поднялся и, не говоря ни слова, направился в казармы. Я нашел Тибаля, который как раз с дурацкой, счастливой ухмылкой чистил сбрую и насвистывал.

— Ты, — выдохнул я, и голос мой прозвучал тихо и страшно. — С ней. С моей сестрой.

Его ухмылка мгновенно исчезла. Он встал, отставив ведро.

— Шарль, я могу объяснить…

Я не стал слушать объяснений. Правый крюк, отточенный годами тренировок, пришелся точно в переносицу. Хруст кости был удивительно громким. Тибаль рухнул на колени, хватаясь за лицо, из которого хлестала кровь.

— Я должен вызвать тебя на дуэль и убить, — прошипел я, стоя над ним, трясясь от ярости и боли. — Она… она беременна? От тебя?

Он, зажимая окровавленный нос, кивнул, и в его глазах, слезящихся от боли, не было ни капли страха. Только упрямая решимость.

— Да. И я на ней женюсь. Немедленно. Я люблю ее, Шарль. Клянусь всем святым, я сделаю ее счастливой!

— Ты перепил и воспользовался ее доверчивостью! — зарычал я.

— Нет! — он поднялся на ноги, не обращая внимания на кровь, заливавшую его свежий камзол. — Это было не так! Да, пили. Оба. Но я не принуждал ее. Я… я просил ее уйти. Она сама осталась. Она сказала, что любит меня.

Его слова били меня, как обухом. Софи. Моя легкомысленная, ветреная Софи… была настолько влюблена в этого грубого солдата, что пошла против всех условностей. Почему у них все так просто? У Жана Леблана с Мари? У Тибаля с Софи? Они видели цель и шли к ней, не оглядываясь на правила и предрассудки. А я топтался на месте, боясь спугнуть свою невесту неправильным букетом.