Натали Карамель – Клятва маркиза (страница 28)

Глава 30. Воля короля

Ровно в час пополудни меня проводили в Малые апартаменты Короля-Солнца. Воздух здесь был иным, чем в Большой галерее — более плотным, пропитанным запахом старого дерева, воска и абсолютной власти. Я стоял перед резной дубовой дверью, чувствуя, как сердце отстукивает четкий ритм, будто перед атакой.

Дверь бесшумно отворилась. Кабинет был невелик, но каждая деталь в нем — от глобуса в золоченой оправе до портрета предка на стене — говорила о мировом господстве. Людовик XV сидел за письменным столом, не читая и не подписывая бумаги. Он ждал. Его знаменитый пронзительный взгляд был устремлен на меня.

— Месье де Сен-Клу, — произнес он, и его голос, тихий в этой камерной обстановке, обладал весомостью свинца. — Подойдите.

Я приблизился и склонился в почтительном поклоне.

— Ваше Величество.

— Встаньте. Франция нуждается в таких людях, как вы. Молодых, преданных, доказавших свою доблесть не на паркете, а на поле боя. — Он откинулся на спинку кресла, сложив длинные пальцы. — Мы желаем видеть вас среди Наших близких. Ваше место здесь, в Версале. Мы предлагаем вам должность Нашего личного советника по военным делам. Почетно. Ответственно. Достойно вашего подвига.

Он сделал паузу, ожидая бурной благодарности. В его мире отказ был немыслим.

Я сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями. Пришла пора моего тихого бунта.

— Ваше Величество, — начал я, глядя чуть ниже его уровня глаз, как и полагалось по этикету. — Нет большей чести для меня, чем доверие моего короля. Но я вынужден… вежливо отказаться.

В воздухе повисла гробовая тишина. Никто не отказывал Королю-Солнцу. Его брови чуть приподнялись. Удивление? Нет, скорее холодный, безразличный интерес, будто он наблюдал за странным поведением редкого насекомого.

— Объяснитесь, — его голос не выдал ни гнева, ни разочарования. Он просто констатировал факт.

— Служба Вашему Величеству — единственная цель моей жизни. Но я верю, что могу принести больше пользы не здесь, среди интриг Версаля, а там, где нужна твердая рука и преданность короне. Я прошу позволения служить Франции на дальних рубежах.

Король молчал несколько секунд, его взгляд скользнул по бумагам на столе, будто ища что-то.

— Любопытно, — произнес он наконец. — Очень любопытно. Вы отказываетесь от милости, о которой мечтают тысячи, чтобы просить… обязанностей. — Он нашел нужный документ и бегло просмотрел его. — На Нашей колонии Сен-Доминго как раз умер губернатор. Остров бурлит. Интриги плантаторов, контрабанда, угроза восстаний рабов. Назначить нового губернатора сейчас — значит бросить его в пасть львам, не знающего местных обычаев.

Он поднял на меня взгляд, и в нем впервые появился проблеск живого, стратегического интереса.

— Вы хотите трудной службы, месье де Сен-Клу? Мы дадим ее вам. Мы назначаем вас Нашим полномочным королевским комиссаром на Сен-Доминго. Вы будете временно исполнять обязанности губернатора, наводить порядок и отчитываться лично Нам. Посмотрим, на что вы способны. Если справитесь… тогда обсудим ваше будущее вновь.

Мое сердце заколотилось уже от иного волнения. Это был не просто перевод. Это была огромная власть и еще большая ответственность. Именно то, о чем я мечтал.

— Ваше Величество… я не знаю, что сказать, кроме как принять эту честь с величайшей благодарностью и клятвой оправдать ваше доверие.

— Так и быть, — король кивнул, и на его губе на мгновение мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее улыбку. — Готовьтесь к отплытию. Неделя. Вам предстоит долгий путь, месье комиссар.

Вечер того же дня в нашем парижском особняке прошел в напряженной тишине. Я собрал семью в кабинете отца.

— У меня назначение, — сказал я прямо, глядя на их встревоженные лица. — Король лично утвердил меня полномочным королевским комиссаром на Сен-Доминго. Я отплываю через неделю.

Матушка ахнула и прижала платок к губам.

— Сен-Доминго? Да это же на краю света! Лихорадки, пираты, дикари! Шарль, одумайся!

Я посмотрел на отца. Он был бледен, но сидел прямо, сжимая в руке массивное кресло. Его взгляд, суровый и оценивающий, был устремлен на меня.

— Комиссар? — переспросил он. — Это… огромная честь для столь юного возраста, сын мой. И огромный риск. Ты понимаешь это?

— Понимаю, отец. Но это моя воля и воля короля.

Он тяжело вздохнул, и в его глазах я увидел не гнев, а тяжелую, сдержанную гордость.

— Тогда я не вправе тебя удерживать. Ты выбрал путь воина и слуги Франции не на словах, а на деле. Дом де Сен-Клу может гордиться тобой. — Он встал и положил мне руку на плечо. — Возвращайся с победой, сын.

Матушка, видя его решимость, лишь тихо всхлипнула и кивнула, не в силах вымолвить слова.

Начались лихорадочные сборы. Неделя до отплытия пролетела как один день. Упаковывались сундуки, готовились бумаги, нанималась свита. Тибаль, узнав о назначении, лишь хрипло рассмеялся и сказал: «Ну что ж, мальчик, значит, придется тебя еще поучить, как выживать в тех краях». И с новой энергией взялся за подготовку.

Я смотрел на удаляющиеся огни Парижа из окна кареты, везущей нас в Гавр. Позади оставалась прежняя жизнь. Впереди лежало неизвестное будущее, полное опасностей и возможностей. Я был больше не просто Шарль де Сен-Клу. Я был королевским комиссаром. И моя настоящая служба только начиналась.

Глава 31. Братство и море

Путь в Гавр был стремительным и пыльным. Затем — бесконечное ожидание на ветреном рейде, пока на горизонте не выросла угрюмая громада королевского фрегата «Энтрепид». Он пах смолой, соленым ветром и дисциплиной — запах, знакомый нам обоим.

Нас приняли на борт с подобающими почестями, ведь на борту был королевский комиссар. Но как только трап убрали, а паруса наполнились ветром, корабельная жизнь поглотила нас. Моя каюта, хоть и капитанская, была тесной. Тибаль, отказавшийся от отдельной каюты, устроился в кубрике с офицерами, заявив, что иначе затоскует по армейской коммуне.

Именно здесь, в этом плавучем мире, наше братство закалилось, как сталь. Первые дни я боролся с морской болезнью, лежа на койке и стараясь не смотреть на качающиеся стены. Тибаль, старый солдат, терпеть не могший море, но скрывавший это, лишь похаживал вокруг да посмеивался своим хриплым, душевным смехом.

— Ну что, братец, не по нраву ли качка? — подкалывал он, присаживаясь на сундук. — А я-то думал, ты после мельницы Леграна ко всему привык. — В его голосе не было и тени подобострастия, только теплое, братское подтрунивание.

Он не давал мне раскисать. То тащил на палубу «подышать воздухом», то вручал свою двойную порцию соленой говядины, приговаривая: «Ешь, комиссар, силы нужны. Ты у нас теперь думать должен за двоих». И мы сидели на ящиках с провизией, глядя на бескрайнюю синеву океана, и он рассказывал истории — о своей деревне, о погибшем младшем брате, о смешных и страшных случаях из армейской жизни. Мы смеялись до слез, и в этих редких моментах я забывал о своем новом звании, а он — о своем решении уйти из армии. Мы были просто Шарлем и Тибалем — братьями, которых связала не кровь, а пролитая вместе кровь.

Но были и трудности, куда серьезнее качки. Однажды налетел жестокий шквал. Небо почернело, волны вздымались высотой с мачту. «Энтрепид» трещал по швам. Я, как и все, вцепился в канат, сердце колотилось от страха. И тут я увидел Тибаля — он не орал команды, как капитан, а молча, с железной солдатской выдержкой, работал рядом с матросами, его мощные руки тянули снасти, его спокойствие действовало лучше любых слов. Он ловил мой взгляд и коротко кивал: «Держись, брат». В ту ночь мы снова были солдатами в одной цепи, выживающими вопреки всему.

После шторма настали дни утомительного штиля. Жара стала невыносимой, вода протухала. Воздух стоял тяжелый, неподвижный. Среди команды начался ропот. Я отдавал приказы о распределении провизии, а Тибаль, пользуясь своим авторитетом бывалого служаки, следил за их исполнением, одним своим видом усмиряя возможных бунтовщиков. Мы стали командой — он мой старший товарищ, моя правая рука и голос здравого смысла, я — официальная власть и стратег.

Недели слились в одно монотонное месиво из соленой воды, парусины и палящего солнца. Но однажды утром вахтенный пронзительно крикнул с мачты: «Земля!»

Мы высыпали на палубу. На горизонте, сначала как призрачная дымка, а затем все четче, проступала полоса изумрудной зелени. Воздух принес новые запахи — влажной земли, гниющих водорослей и чего-то незнакомого, пряного, тропического.

Тибаль встал рядом со мной у борта, его обычно хмурое лицо озарилось редкой, спокойной улыбкой.

— Ну, братец, прибыли, — произнес он тихо, без привычной хрипоты. — Совсем как в тех сказках, что моему малому Ванюшке рассказывал. Только помни, под этой красотой — адская жара и человеческая злоба. Но ничего. — Он уверенно хлопнул меня по плечу. — Мы с тобой уже прошли через один ад. И этот одолеем. Вместе.

«Энтрепид» плавно вошел в бухту Порт-о-Пренса. Перед нами раскинулся пестрый, шумный городок, утопающий в буйной, неестественно яркой зелени. На причале толпился народ — все они смотрели на королевский фрегат.

Я стоял на шканцах, выпрямившись, в своем мундире, стараясь скрыть волнение. Позади остались штормы, смех и дорожное братство. Впереди была неизвестность. Я чувствовал на своем плече твердую, надежную руку Тибаля. Он был здесь. Рядом. Мой брат.