Натали Карамель – Клятва маркиза (страница 26)
Глава 27: Пробуждение в золоченной клетке
Сознание возвращалось медленно, нехотя, как будто пробиваясь сквозь толщу плотного, вязкого тумана. Сперва это были лишь смутные ощущения: тепло, мягкость под спиной, непривычная чистота простыней, лишенная запаха грязи, крови и пороха. Потом – легкий аромат лаванды и воска, знакомый до боли, до слез, запах детства и безопасности.
Я открыл глаза. Слепящий, но мягкий свет из высокого окна заставил меня зажмуриться. Резь от яркости сменилась расплывчатыми очертаниями комнаты. Шелковые штофные обои цвета спелой сливы. Резной плафон свечи под потолком. Портрет строгого предка в золоченой раме.
Моя комната.
Мысль была тихой и невероятной. Сен-Клу. Родовое имение.
Я попытался пошевелиться, и тут же обожгла боль – глухая, ноющая, сосредоточенная высоко в правом боку. Я застонал, и этот звук, хриплый и слабый, тут же привлек внимание.
– Шарль? Господи, сын мой! Ты проснулся?
К кровати склонилось любимое, изможденное тревогой лицо. Матушка. Ее глаза, обычно такие ясные и спокойные, были красны от бессонных ночей, но теперь в них светилась бешеная, лихорадочная радость. Ее прохладная, тонкая рука легла мне на лоб.
– Мама… – голос мой был чужим, скрипучим шепотом, будто ржавый механизм. – Это… сон?
– Нет, нет, мой мальчик, не сон! – она не сдерживала слез, они текли по ее щекам и падали на одеяло. – Ты дома. Ты в безопасности. О, слава Тебе, Господи! Две недели… две недели мы не знали, вернешься ли ты к нам…
Дверь отворилась, и в комнату вошел отец. Он старался держаться с привычной важностью, но его поджатые губы выдавали волнение. Увидев меня с открытыми глазами, он замер на мгновение, и его суровое лицо дрогнуло.
– Шарль, – произнес он глухо, подходя ближе. – Наконец-то. Мы уже и не надеялись…
В его голосе слышалась не просто радость, а огромное, невысказанное облегчение. Я был его единственным сыном, наследником. И я был жив.
Едва отец произнес эти слова, как в дверь буквально ворвались три вихря – Мари, Софи и Анн-Луиз. Их лица, испуганные и счастливые одновременно, были залиты слезами.
– Братец!
– Шарль, ты живой!
– Мы так молились!
Они бросились к кровати, но их стремительное наступление пресек чей-то властный баритон.
– Мадемуазель, месье! Прошу вас, умерьте восторги! Пациенту нужен покой, а не потрясения!
В комнату вошел незнакомый мне человек лет пятидесяти, в безупречном темном камзоле, с умными, пронзительными глазами и чемоданчиком в руке. Это был явно не наш старый добрый доктор Франсуа. Новоприбывший мягко, но настойчиво выпроводил моих сестер и родителей, суля им скорое и полное выздоровление, но требуя сейчас – тишины и порядка.
Когда дверь закрылась, он подошел ко мне, деловито пощупал пульс, заглянул в глаза.
– Ну вот, уже значительно лучше, – пробормотал он себе под нос. – Пульс слабый, но ровный. Жар спал. Вы – крепкий орешек, месье де Сен-Клу. Очень крепкий.
– Кто вы? – выдохнул я. – Где доктор Франсуа?
– Меня зовут доктор Лашеналь. Я прибыл из Парижа по приказу Его Светлости герцога де Лоррена. Мой долг – поставить вас на ноги. Что касается вашего местного лекаря… – он слегка поморщился, – его знания показались герцогу недостаточными для такого… сложного случая.
Герцог де Лоррен? Один из самых влиятельных людей королевства? Прислал своего личного врача? Мой мозг, еще затуманенный болью и слабостью, отказывался это осознать.
– За какие такие заслуги? – прошептал я. – Я ему ничего не должен…
– Мне не ведомо, месье, – чистосердечно развел руками Лашеналь. – Моя задача – лечить. А политикой пусть занимаются другие. Теперь вам нужно пить и отдыхать. Остальное подождет.
И потекли дни. Неделя превратилась в череду снов, бульонов, целебных отваров и болезненных перевязок. Доктор Лашеналь оказался виртуозом своего дела. С каждым днем силы понемногу возвращались. Боль из острой стала тупой, потом – просто напоминанием о себе при неловком движении.
Впервые я смог самостоятельно, опираясь на стены, спуститься по лестнице в сад. Сидеть в кресле на террасе, греться под осенним солнцем и вдыхать знакомый воздух родных мест – это было счастье, почти украденное, почти незаслуженное.
Именно в один из таких дней во дворе послышался стук копыт. Я узнал его походку еще на лестнице – тяжелую, уверенную, с легкой хромотой.
– Тибаль, – улыбнулся я, не оборачиваясь.
– Шарль, – его грубый голос прозвучал непривычно сдержанно. Он обошел кресло и уставился на меня, оценивающе, как на новобранца после первого строя. – Черт возьми, похоже, ты и правда жив. А я уж думал, приеду на поминки.
– Не дождешься, старый циник, – я указал на второе кресло. – Садись. Как дела? Где все?
Тибаль тяжело опустился, кряхтя.
– Люк в Париже, стучится во все двери Военного министерства с докладом. Жан присматривает за Пьером, пока тот не оправился. Парень был ранен серьезнее тебя, но, слава Богу, выкарабкался. Легран и его банда – в Консьержери, ждут королевского суда. Скоро всё королевство будет плевать им в лица.
Он помолчал, глядя на опавшие листья.
– Мы сделали это, Шарль. Покончили с этим.
– Да, – тихо согласился я. – Покончили.
Тибаль обернулся ко мне, и в его глазах мелькнул тот самый знакомый, едкий огонек.
– Кстати, отложи свой бульон в сторону. Готовь свой самый красивый мундир. Уже через неделю – бал в Версале. Прием у самого Короля-Солнце.
Я уставился на него в полном недоумении.
– Какой еще бал? Я едва хожу.
– А ты окрепнешь, – отмахнулся Тибаль. – Его Величество Людовик пожелал лично наградить героев, обезвредивших банду Леграна. Тебя ждет медаль, мальчик. О тебе уже легенды слагают. Говорят, ты в одиночку сцепился с двадцатью бандитами, а Леграна взял в рукопашную. – Он усмехнулся моему изумленному лицу. – Тебе пророчат блестящую карьеру. Из тебя сделают героя.
Я молчал, глядя на свои руки. На них все еще проступали желтоватые следы от синяков и ссадин. Я видел не будущий блеск Версаля, а багровое небо над проклятой мельницей, искаженное ужасом лицо Тибаля и холодок кинжала, входящего под ребра.
Героем меня делала не моя шпага, а кровь, что я чуть не пролил до последней капли, и друзья, что не дали мне умереть.
Судьба готовила мне бал, королевский триумф и славу. Но внутри все еще было темно, тихо и беззвучно. Как в той бездне, из которой я только что выбрался.
Глава 28. Золоченая клетка
В парижском особняке де Сен-Клу царил легкий хаос, приличествовавший предпраздничной суете. Воздух был густ от запаха горячего воска, утюгов и духов. По коридорам, словно пестрые бабочки, порхали мои сестры — Мари, Софи и Анн-Луиз, озабоченные самым важным вопросом на свете: выбором лент к своим бальным платьям.
— Мне кажется, что аметистовый оттенок будет гармонировать с твоими глазами, — рассуждала Софи, прикладывая к плечу Анн-Луиз шелк цвета фиалки.
— Нет, нет, нужно что-то ярче, чтобы выделиться! — парировала Мари, размахивая алой лентой. — Все знатные женихи будут там!
«Все знатные женихи». Это была главная тема, витавшая в стенах особняка. Отец с матерью, стараясь скрыть надежду под маской светской беспечности, практически светились от ожидания. Бал в Версале — лучшая возможность сосватать двух старших дочерей, представить их ко двору в самом выгодном свете.
Мною же занимались портные. Сновали вокруг, замеряя, прикладывая, отпаривая каждый шов на новом, ослепительно белом парадном мундире с золочеными пуговицами и эполетами. Я стоял на низком столике, как монумент самому себе, и ловил свое отражение в огромном зеркале. Лицо все еще было бледным, глаза — слишком глубокими, с тенями под ними. Но мундир делал свое дело — превращал выздоравливающего юнца в героя, готового для представления королю.
— Невероятно, сын мой, — прошептала матушка, заходя в будуар. — Ты выглядишь… как настоящий герой.
— Он им и является, — твердо сказал отец, стоя на пороге. В его глазах читалась нескрываемая гордость. — Род де Сен-Клу будет представлен при дворе в самом блестящем виде.
Вечером, за последним ужином перед балом, за столом собралась наша странная компания. Родители, вопреки обычаям, пригласили всех — моих товарищей, без которых никакого подвига бы не случилось. Стол ломился от яств, но атмосфера была горьковато-сладкой. Все понимали — это прощание. Завтрашний бал был не только началом чего-то нового, но и финалом нашей общей дороги.
— Ну что, — поднял бокал отец. — За ваше будущее, друзья моего сына. Каковы ваши планы?
Первым заговорил Жан, все еще бледный, но с новым огоньком в глазах.
— Я… я купил небольшой клочок земли под Сен-Дени. Небольшой домик. Жозефина… мадемуазель Жозефина, дочь булочника из той же деревни, согласна стать моей женой. — Он покраснел и с гордостью выпрямился. — Буду разводить овец. Надоела мне служба. Хочу тишины.
Я искренне улыбнулся. Я помнил эту Жозефину — румяную, полную жизни девушку, которая во время наших редких визитов в ту деревню всегда смущенно отворачивалась, завидя наших лошадей. Для Жана, искавшего покоя и простого человеческого счастья, не было партии лучше.
— А я с ним, — хмуро буркнул Пьер, разламывая хлеб. — Если, конечно, не прогонишь. Надоело шататься по свету. Решил осесть. Найду себе какую-нибудь вдову с добрым сердцем, заведу детишек. И будет мне счастье.