Натали Дженнер – Общество Джейн Остен (страница 8)
– Да, Аделина, вы правы, – задумчиво согласился он.
Повисло томительное молчание, и ей пришлось его подзадорить:
– Так в чем же заключался секрет, о котором вы говорили?
– Ах, да. Мистер Найтли в своем монологе упоминает список книг Эммы, и как бы в довесок отмечает, что ему доводилось держать в руках его копию. И тут меня осенило. Ведь это происходит задолго до того, как самый внимательный читатель догадается, что Найтли влюблен в Эмму. Быть может, Остен считала, что ее читатели намного менее умны, превосходя даже мои опасения – а раньше я никогда не обращал на это внимания.
– Уверена, так и было! – Аделина смеялась, радуясь тому, что можно отвлечься на разговоры о несуществующих людях с вполне реальными недостатками. – Я сама не придавала этой строчке значения. Бог мой, да ведь… это же как с Гарриет и ее коллекцией «сокровищ» от мистера Элтона – пластырь, что он ей дал, украденный ею огрызок карандаша, все то, что в конце концов сгорает в огне! Мистер Найтли вел себя точно так же, как Гарриет, подсознательно придавая значение столь обыденным для остальных вещам, – но Джейн Остен приложила столько усилий, чтобы поставить Найтли над всеми остальными героями, принизив Гарриет – во всяком случае, в том, что касается умственных способностей.
Доктор поставил чашку на опустевшую тарелку.
– Вот видите? Я даже до этого не додумался. Каково это – наделить мистера Найтли общими чертами с Гарриет!
– Верно говорят – все влюбленные глупы.
– Моей Дженни бы это понравилось.
– А моему Сэмюэлю не хватило бы терпения, – грустно улыбнулась Аделина. – Он никогда не любил читать, в отличие от меня, и манера письма Джейн Остен его не трогала. Ему нравились простые характеры и сюжеты, прямые, как рельсы. Вам повезло, что ваша жена разделяла ваши увлечения.
– У нас с ней было много общего.
– С Сэмюэлем у нас было общее детство. Судьба не многое нам дала.
– В том, чтобы взрослеть с кем-то рядом, определенно что-то есть.
– Забавно, но именно из-за этого постоянно ссорятся Найтли и Эмма.
Сидя вдвоем на скамье и делясь откровениями, доктор Грей и Аделина чувствовали, что книги странным образом связывают их.
Солдатам, возвращавшимся с полей Первой мировой с искалеченной психикой, помогали романы Остен; Киплинг, пытаясь справиться с потерей сына, каждый вечер в кругу семьи читал ее вслух; даже Уинстону Черчиллю ее книги позволяли отвлечься от тягот Второй мировой войны. Аделина и доктор Грей тоже любили ее и часами могли беседовать о героях ее романов, и тоже находили утешение на страницах ее книг.
Перечитывать их означало получать удовольствие, глубоко в душе сознавая, что, несмотря на необъяснимое волнение, охватывавшее их при мысли о том, обретут ли герои любовь и счастье, все закончится хорошо. Так они каждый раз были на шаг впереди персонажей, но Остен все равно каждый раз опережала их, при каждом новом прочтении.
Сама Остен героически продолжала работать, несмотря на болезнь, отчаяние и близившуюся безвременную кончину. Если у нее хватало сил бороться, то и они могли отдать ей дань уважения и сберечь ее наследие.
Глава 5
Франсес Найт смотрела, как они сидят на скамье во дворике внизу и пьют чай на свежем августовском воздухе. В галерее, на втором этаже, у нее было креслице у елизаветинских окон, где каждая панель была украшена гербом наследующих поместье и датами их жизни. Чаще всего она любила смотреть в это окно в годы своей юности, и теперь, когда покидать дом ей было все труднее, вновь сидела возле него.
Аделину Гровер она часто видела в церкви, а однажды имела дружескую беседу с ее матерью, Беатрис Льюис. Доктор Грей же был всегда на виду у всей общины – он десятки раз помогал новорожденным появиться на свет и намного чаще провожал усопших в загробную жизнь, в придачу занимаясь многочисленными травмами и болезнями. В последние месяцы он навещал ее больного отца, но в этот день его визит был незапланированным.
Ей хотелось узнать, о чем они говорят, и, повернув свинцовую ручку, она открыла окно и прислушалась.
Она ожидала услышать иное.
– Я нашел еще кое-что, в сцене, где мистер Вудхаус сомневается, стоит ли оставлять мистера Найтли и Эмму и совершить запланированный променад в одиночестве, и оба немедленно начинают уговаривать его поскорее уйти. Вот, сейчас покажу…
Франсес видела, как доктор Грей вытащил маленькую книжицу из внутреннего кармана пиджака, на что Аделина ответила коротким смешком.
– Носите «Эмму» у самого сердца, доктор Грей?
Он улыбнулся, листая страницы, пока не нашел то, что искал:
«Явился мистер Найтли и немного посидел с Эммой и мистером Вудхаусом, пока тот, заранее решивший прогуляться, не собрался исполнить намеренное, чем вызвал горячее одобрение со стороны гостя и дочери, несмотря на собственную воспитанность и принесенные им мистеру Найтли извинения».
Аделина наморщила носик.
– Мне кажется, вы чересчур пристально вчитываетесь.
– Да нет, наверное, хотя… может быть. Этой сценке отводится несколько строк, мистер Вудхаус колеблется, а мистер Найтли не уступает, и так комически обнажается суть их неподатливой натуры – один суетится, хлопочет о своей репутации, второй же, прямолинейный, резкий – о своей. Если же задуматься, то это
– Найтли тоже ни о чем не догадывается, неужели ни один мужчина не понимает, что влюблен? Почему у нее столько героев, неспособных к самоанализу? Неужели в этом вся суть человеческой глупости и судьбы – поступать неосознанно, не сознавая сути наших поступков, не понимая, почему мы любим кого-то? Не потому ли подобные романы ничем не кончаются, а если наоборот, то лишь благодаря слепому везению? – спросила Аделина.
– Мне кажется, что персонаж, обладающий четкой мотивацией и способный к саморефлексии, менее привлекателен для читателей. Взять хотя бы Фанни Прайс.
Аделина знала, что доктор Грей терпеть ее не может.
– Полагаю, на уровне подсознания читателю претит подобная чистота помыслов и намерений, – продолжал он. – Напрашивается вызов: «Давай же, нужно все испортить, поступай как все. Влюбись в Генри Кроуфорда». Мы любим Джейн Остен за то, что ее герои, несмотря на всю свою блистательность, не лучше и не хуже, чем мы сами. Они абсолютно, совершенно человечны. Отрадно знать, что она сумела разгадать всю нашу суть.
Франсес медленно закрыла окно, устроилась поуютнее в своем убежище и закрыла глаза. Как давно она ни с кем не говорила о чем-то важном! Чем реже она покидала свой дом, тем меньше друзей приходило к ней в гости. Ей было ясно почему – в дружбе не должно было быть никакой логики.
В доме жили лишь она, ее больной отец, занимавший комнату на втором этаже, Жозефина и две молодые служанки – Шарлотта Дьюар и Эви Стоун, в чьи обязанности входила стирка и уборка. Днем появлялись конюх Том, присматривавший еще и за садом с ее любимыми розами, яблонями и тыквами, и Адам Бервик – вечно грустный, молчаливый, работавший на ее полях.
Теперь, когда ее отец был смертельно болен, она оставалась единственной из рода Найт. Случилось то, чему так усердно противились ее предки, усыновив Эдварда Найта, и случилось именно с ней. Мысль о том, что она так и не вышла замуж, не родила ребенка, причиняла ей невыносимые страдания. Все ее наследие теперь тяжким грузом легло на ее плечи, и она оплакивала не только эти старые елизаветинские стены, но и оборвавшуюся благодаря ее ошибке нить наследия великой писательницы – ошибки, от которой ее бы мог предостеречь кто-то из хороших друзей.
Она казнила себя и за то, что не умела дружить. Когда-то, будучи одной из самых заметных фигур местной общины, она охотно отводила свое поместье под осенние и весенние празднества, а зимой устраивала катания на санях с холма. Она всегда готова была помочь чужому горю и посочувствовать ему. Ей придавало сил то, как люди делились с ней своими переживаниями, и она всегда думала о том, как можно им помочь. Сейчас же она ненавидела себя за то, что не могла понять причины собственного бессилия. Если бы только она могла найти от него какое-нибудь средство!
Жалеть себя она не желала, зная, что многие семьи в округе страдали гораздо больше, чем она. Семья Бервиков лишилась отца, а вслед за тем и двух сыновей, погибших в одном сражении. Несчастен был и доктор Грей, чья жена не могла иметь детей и так глупо погибла, а люди каждый день делились с ним своим горем, и он относился к ним с участием и заботой, как и всегда. Она не могла представить себя на его месте.
И если жизнь казалась ей чередой потерь, то ей было что терять: фамильное наследие и все привилегии, дарованные богатством. Пусть в этом была не только ее вина, но теперь она осталась одна, и ей не с кем было разделить тяжесть этой ноши.
Капли дождя забарабанили по ставням, и она позвонила в колокольчик, лежавший на красном бархате сиденья. Через несколько минут на лестнице, что вела в галерею второго этажа, появилась Жозефина.