Натали Дженнер – Общество Джейн Остен (страница 35)

Адам Бервик сидел в противоположном углу комнаты, но не смотрел на Эви даже украдкой, и в глазах его не было ни следа влюбленности. Его юные годы также были омрачены болью утрат и одиночества, и он искал спасения в мире книг. Его амбиции и мечты о высшем образовании разбились, когда Первая мировая война отняла у него братьев. С тех пор каждый день он работал в поте лица лишь для того, чтобы выжить, и всего на пару часов мог укрыться в мире, выдуманном кем-то другим. Он надеялся, что в книгах сумеет найти ответ на вопрос: почему его совершенно не заботит одно и так манит другое? Он всегда ощущал свою отчужденность, закрытость от всех, кто его окружал. Внутри его словно существовал иной мир, настолько большой, что он не мог объять его, не сбившись с пути. Никто не мог помочь ему в этом, и ему самому не хватало для этого сил из-за своего характера, отсутствия какой бы то ни было поддержки в семье и горьких уроков, которые ему преподала жизнь.

Едва взявшись за «Гордость и предубеждение», Адам немедленно отождествил себя с мистером Дарси. Он не мог понять, почему тот, будучи образованным и состоятельным и настолько увлекшись Элизабет Беннет, вел себя так странно – совсем как он сам.

Но Адам понимал, почему Дарси не мог поступать иначе, даже если это не понимал сам Дарси. Целую сотню страниц тот осмысливал поведение и манеры других персонажей, хватаясь за соломинки, проецируя на Бингли нежелание родниться с семейством Беннет, губя в зародыше роман собственного лучшего друга с сестрой Элизабет, – и сам не понимал, что побуждало его поступать именно так. Адам считал, что Дарси мнил себя прирожденным кукловодом, дергая за веревочки тех, кто был ниже его по положению, интеллекту и достатку. По крайней мере половину романа он действовал руками Бингли, пытаясь убить свои собственные чувства к Элизабет, расстраивая помолвку Бингли и Джейн.

Чем сильнее Адам погружался в чтение, тем больше он понимал, что кто-то другой, какое-то жалкое подобие его самого взаимодействует с внешним миром. Его настоящее «я» было скрыто где-то внутри, недоступное ни ему, ни кому-либо еще, и так он отгораживался от всего, что влекло его. Ему было уже почти сорок шесть, и он все еще жил со своей больной матерью. Скоро ее не станет, и он останется совсем один в пустом доме, пока не уйдет вслед за ней.

Он смотрел на тех, кто был рядом, думая о том, что идея создать это общество родилась отчасти именно из-за его одиночества. Он не был связан семейными наследственными обязательствами, и никто не стал бы скучать по нему после его смерти. Конечно, он ошибался, как и все одинокие люди, – к нему часто обращались за помощью и привыкли к скрипу колес его телеги, возвещавшему смену времен года; к тому, как он снимал кепи, входя в библиотеку; к тому, как убаюкивал крошечного, едва явившегося на свет щенка; к вырезанным из дерева погремушкам, оставленным на пороге дома, где рождался ребенок.

Сидя в гостиной доктора Грея, Адам чувствовал удовлетворение от того, что общество наконец начинало приобретать законченный вид. И все же он ощущал некую отчужденность от всех присутствующих, исключая Эви Стоун, чья семейная трагедия и жажда знаний так напоминали его собственные.

Присутствие Мими Харрисон поражало его – едва увидев ее на ступенях дома доктора Грея, он сразу вспомнил, как двенадцать лет назад встретился с ней на церковном кладбище. Какой странной дорогой вели их судьбы – и вот они снова встретились здесь!

Он радовался тому, что к Аделине вернулcя ее прежний румянец – быть может, даже ярче, чем прежде. Она продолжала вести протокол собрания. Доктор Грей улучил минуту, чтобы сесть напротив нее, в ворохе бумаг, ручек, чайных чашек и кресел, между Эндрю Форрестером и мисс Франсес. Все они были на два года старше Адама и вместе учились в их маленькой деревенской школе – скряга Найт сэкономил на домашнем обучении собственной дочери. Тогда Эндрю и доктор Грей по-дружески соперничали меж собой, и ходили слухи, что у них с Франсес нечто вроде любовного треугольника. Но, по мнению Адама, у доктора Грея не было шансов. В юности мисс Найт была настоящей красавицей – бледно-серые кошачьи глаза, длинные золотистые локоны, ниспадавшие на шею. Но время не щадило никого, и ее красота померкла – в глазах появился призрачный блеск, и она уже не распускала свои поседевшие волосы.

И потому Бенджамин Грей делал вид, что внимательно изучает заметки Аделины.

А Адам Бервик, как это часто бывает, влюбился в нее.

Солнце уже давно село, и он проводил ее до самой калитки. Она подумывала о том, не пригласить ли его поужинать, но Адам был каким-то отрешенным: казалось, что он слегка не в себе. Возможно, он не привык быть рядом с таким количеством людей из-за своей природной робости. За все то время, пока длилось собрание их общества, он не сказал ни слова. Странно – ведь он часто навещал Аделину в последнее время, и выяснилось, что он, как и она, был без ума от Джейн Остен, кроме того, Адам оказался весьма вдумчивым читателем.

По дороге домой они говорили об Элизабет Беннет, которую он так любил.

– Мне всегда с трудом верилось в то, что такая умница, как Лиззи, вдруг влюбилась в подлеца Уикхэма, – сказала Аделина.

– Во всем виноват Дарси, когда отнесся к ней с таким пренебрежением на первом балу, – ответил Адам. – Это заставило ее искать повода не любить его.

– «Да, она вполне ничего, но недостаточно хороша для меня». Ой-ой, – засмеялась Аделина. – Если бы я услышала нечто подобное, кому-то пришлось бы основательно потрудиться, чтобы вновь завоевать мое расположение. Но вы совершенно правы – она беззащитна перед Уикхэмом лишь потому, что ее так глубоко уязвил Дарси и это затуманило ее взор.

Вдруг Аделина осознала, что все сказанное вполне применимо к ней самой, но она быстро прогнала прочь эту мысль и опустила ладони на калитку, ощутив, как та качнулась на расшатанных петлях.

– Сегодня доктор Грей попросил меня починить ее, – заметил Адам. – Я зайду утром.

– Он слишком обо мне беспокоится.

– Неужели? – с сомнением спросил он. – Он всегда мне нравился. Мужик что надо.

– Вы уверены, что не хотите поужинать?

Адам покачал головой, взмахнул рукой на прощание и поспешно удалился. Аделина заметила, что он идет не по направлению к своему дому. Куда еще он мог пойти в столь поздний час?

Она пошла к дому через сад и по пути подбирала то старый лист, то мертвую травинку – ей вновь захотелось заняться им до весны. Нащупав ключ в кармане пальто, она ощутила чье-то присутствие за спиной и обернулась.

Там, в лунном свете, в нескольких шагах от нее стоял Бенджамин Грей – руки в карманах пальто, голова непокрыта.

– Господи, вы снова меня напугали. Больше не делайте так.

Она хотела открыть дверь и вдруг догадалась, в чем дело.

– Вы что, следили за мной?

Он подошел ближе и встал рядом, возвышаясь над ней.

– О чем вы говорили с Адамом?

– Что, простите?

– О чем вы говорили, пока он провожал вас домой?

– С какой стати я должна вам отвечать? – раздраженно бросила она и снова взялась за дверную ручку, но он развернул ее лицом к себе.

– Что ж, хорошо, – с досадой вздохнула она. – О Джейн Остен. О чем еще, по-вашему, мы должны были говорить?

– Вы любите его?

– Вы вообще в своем уме? – воскликнула она. – Сперва добились того, что меня уволили, затем называете наркоманкой – все эти годы вы только и делали, что отталкивали меня!

– Что значит «отталкивал вас»?

– Боже мой, – пробормотала она, – вы даже наняли на работу ту, что была моим злейшим врагом еще в колледже… эту шпионку экстра-класса…

– Аделина, ради всего святого, что значит «отталкивал вас»?

Она отвела глаза, разглядывая собственные сапожки.

– Ничего не понимаю.

Он вздохнул, взглянул на луну, затем, проведя рукой по лбу, уставился в землю.

– Вы ничего не понимаете? Значит, мне одной все понятно.

– Аделина, пожалуйста, выслушайте меня.

Он попытался взять ее за руку, но она резко отдернула ее.

– Выслушать? Ваше нытье о том, как вам одиноко, когда за неполный год я лишилась мужа и дочери? Вы как нельзя вовремя!

Ее голос все сильнее дрожал от гнева.

– Прошу, позвольте мне войти, и мы спокойно обо всем поговорим.

– Нет, постойте, что за неслыханную чушь вы несете?! Вы не посмеете, слышите вы меня или нет?

Она пыталась открыть замок, но у нее так сильно дрожали руки, что она никак не могла попасть ключом в замочную скважину.

– Думаете, что раз вылезли из спячки, можете приставать к первой попавшейся женщине? К молодой женщине, которая теперь свободна? И все потому, что вам одиноко по ночам? Вот это вам нужно? Да как вы посмели! Как могли подумать такое обо мне!

Наконец она открыла дверь, но он попытался удержать ее.

– Аделина, я ни о чем подобном не думал. Ни о чем таком. Вы же хорошо меня знаете.

– Уходите, пожалуйста, – взмолилась она, и слезы хлынули из ее глаз. – Неужели вы не понимаете, как мне больно?

Она захлопнула дверь, оставив его одного в темноте, и он слышал, как она рыдает. Хуже он сделать уже не мог, даже если бы очень постарался. Возможно, эти слова были последними, что он от нее услышит, – а ведь он пришел сюда совсем не за тем, гонимый ревностью к Адаму Бервику с его подарочками.

Он постоял так еще несколько минут, пока не стихли ее всхлипывания, и побрел прочь по садовой дорожке, не оборачиваясь, не глядя на дом, где все еще не зажегся свет. Так он и шел в полной темноте, под луной, невероятно одинокий, и некому было указать ему путь, кроме этого безликого небесного тела, светившего всем – и никому. Никто больше не заботился о нем, он никому не был нужен, кроме той, что покинула его много лет назад, и вот вселенная в своей безграничной несправедливости заключила с ним сделку: снова испытать подобную боль или не получить вообще ничего.