Натали Абражевич – Дитя чумного края (страница 40)

— Ты слушаешь?! — Орьяна снова от души пихнула ее в бок.

— Чего?

— Содрехт идет, смотри!

— Идет. Споткнулся.

— Нет, не спотыкался! Он специально.

Он шагал размашисто и гордо, как ходил всегда. Нисколько не смутился — тоже как всегда. К чему смущаться, если ты облат, и мало кто посмеет тебя обсмеять? Тем более, когда ты младший сын ландкомура, да не какой-нибудь дыры на самом краю мира, а Поре́чий. Все смолчат, чтобы послушать про огромный Ойена́у на слиянии двух рек — краснокирпичный замок в краю аистов. Он говорил, что птицы эти там встречаются на всяком висельном столбе.

Йерсене не случалось в жизни видеть аистов — ни разу ни один не прилетел в Лиесс.

— А вот и вы! — он замер перед ними. — Опять возились с этой вашей магией.

Йер неохотно поднялась, отряхивая зад. Мальчишка без того массивный, вдвое ее шире, а уж если смотришь сидя — вовсе великан.

— Возились, — угрожающе поддакнула Орьяна. — Мне теперь весь день писать какую-то дурацкую…

— Ну хоть писать, а не тренировать, — не стал дослушивать он и демонстративно скорчился. — Пошли отсюда, тут из каждой щели меж камней бубнит.

Содрехт был шепчущим — он слышал магию, хотя сам колдовать не мог. В его Роду это передавалось так же, как в иных высоких Родах — дар. Мальчишка всячески показывал, как этому не рад, и только что в открытую не говорил, что не хотел себе в невесты одаренную. Но Орья это без труда додумала сама.

Их обручили еще с детских лет. И Орья с нетерпением ждала возможности начать учиться магии, чтобы жить в замке и быть ближе к жениху, какого прежде видела лишь мельком. Она готова была полюбить все это: и его, и замок, и учебу. Вышло только с Содрехтом, все остальное она кое-как терпела.

Йерсена не сочувствовала ей, хотя хотела. Слишком уж завидовала разнице меж ними — их достаточно было поставить рядом, чтоб понять, что Йер в самой простецкой котте из некрашеной и небеленой шерсти близко не равна Орьяне — статной, с толстой и ухоженной косой и в нескольких слоях цветистых котт, а по погоде — и сюрко. И слишком ясно эту разницу Йер видела, и слишком сильно чувствовала отвращение к слепому обожанию, с каким Орьяна прицепилась к самому обычному мальчишке только потому, что ей велели полюбить его как будущего мужа. Йер не могла не видеть в этом обожания безмозглой, но ужасно верной псины, что готова облизать руку хозяина, какой ее как следует трепали жалких полчаса назад.

— А кстати, ты чего один? — полюбопытствовала Орья. — Йергерт где?

Они остановились около пещеры, уходящей в темноту святилища. Плац опустел — облатов не приходится упрашивать быстрее разбежаться. Тем более сегодня разошелся мерзкий и промозглый ветер.

— Брат Бурхард его в дом терпимости повел. Выгуливает, как собачку, пока может. Вступит в Орден — разрешения уже не будет спрашивать, — с плохо прикрытой завистью ответил Содрехт.

— А уже и с днем определились? — подскочила Орья.

Йер с досадой терла шею — думала, куда бы деться. Она до сих пор не понимала, как же ей случилось оказаться с Йергертом так близко: Содрехт ему лучший друг, а Орья — Содрехту невеста. И они как будто бы старательно не замечали напряжения, какое разливалось всякий раз, едва случалось собираться вчетвером. Йерсена избегала этого, но выходило не всегда, и всякий раз ей делалось невыносимо.

— Конечно! А чего бы он иначе так светился.

— Вот же повезло! И толку, что вы одногодки, если в Ордене он будет первый все равно?

— Так он же старше! И вообще, спасибо еще, что, вон, Йер — всего-то чародейка, а то если бы еще она вперед меня пошла, я б удавился!

Она лишь поджала губы: он был прав. Пусть магия давала ей возможность оказаться в Ордене, но не в четырнадцать, как рыцарям, а много позже, как доучится. Невыносимо долго.

— Ну и кто на мне жениться будет, если ты удавишься?

— А не мои проблемы! — Содрехт рассмеялся и понесся прочь.

— Куда ты? — крикнула Орьяна в след.

— В фирмарий — у меня вон что! — он поднял руку с длинной вспоротой царапиной от локтя до запястья. — А потом брат Виланд обещал, что тоже к шлюхам отведет!

Орьяна топнула ногой с досады — ее это раздражало каждый раз.

— И кстати, — Содрехт вспомнил что-то и остановился. — Йер просили к настоятельнице, так что поспеши!

— Меня?

Она не ожидала, и после молчания дурацкий голос снова не хотел звучать.

— Ага! Иди прямо сейчас.

Йерсена напряглась: зачем она понадобилась настоятельнице? Та ни разу прежде ее не звала, а значит — не к добру.

— Ну хорошо… — она взглянула на Орьяну и рассеянно наметила прощание рукой.

— Ну замечательно… И кто мне будет теперь диктовать, что там мне надо записать до вечера?

— Любую попроси…

— Пошли быстрее! — требовательно окликнул Содерхт.

Йер кивнула и поспешно его догнала.

Он мог бы и не ждать. Она вообще не знала, что ей делать с ним: так много лет они, хоть жили в одном дормитере, даже не смотрели в сторону друг друга, а теперь вот, стоило ей подружиться с Орьей, он стал вдруг замечать ее. Здоровался и разговаривал, и Йер скорее нервничала из-за этого, чем радовалась. Все они прекрасно знали, что она ему не ровня, и их ничего не связывает. Ко всему еще и Йергерт — если б можно было выбирать, Йерсена бы держалась от его друзей так далеко, как можно. Но она не знала, позволительно ли ей сказать облату, что не хочет с ним общаться, и не перестанет ли после того дружить с ней Орья. Потому молчала.

— Наконец-то отошли подальше, — беззаботно и невозмутимо радовался Содрехт. — Ну и какофония у вас там.

— Мы ее не слышим.

— Знаю. И вообще-то это так нечестно! Вы колдуете — так сами бы и мучались, — бухтел он.

— Это так мучительно?

Мальчишка призадумался.

— Скорее неудобно. Раздражает, отвлекает… Я не помню даже, как это — чтоб было тихо. Вот бы отец купил тот амулет из малахита — я хоть вспомню! И вообще дурацкий дар. К целительницам, вот, нормально не сходить, к тому же… — он замолк и договаривал гораздо тише и серьезнее: — к тому же он меня убьет. Как и нас всех.

Йер не могла придумать что на это отвечать и мяла юбку. Да, никто из шепчущих не жил дольше пятидесяти лет — дар всех сводил с ума, и все об этом знали. Но как будто слишком глупо было из-за этого переживать сейчас, в тринадцать.

— Почему так? Я имею в виду, почему целительницы вам не могут помогать? — спросила она, чтобы сменить тему разговора. — Ведь они энергии используют не так уж много, ты такое постоянно должен слышать.

— Потому что то — вокруг. А когда лечат, магия оказывается внутри, и она шепчет… Прямо изнутри. И это жутко. Правда.

Йер кивнула, потому что снова не могла представить, что на это говорить. Целительницы убивали шепчущих быстрее, чем любые раны — это тоже знали все, но даже если бы она и посочувствовала, изменить хоть что-то не могла.

— Ну, мне сюда, — рассеянно заметила она, сворачивая в дом конвента.

— Расскажи потом, чего хотели! — крикнул он, нисколько не притормозив.

Йерсена лишь кивнула, но и то самой себе. Она сама хотела знать.

Йерсена осознала вдруг, что не бывала в кабинете настоятельницы никогда, хоть видела его распахнутым не раз. Заглядывала — как тут не заглядывать? — но внутрь не заходила — кто бы звал?

Теперь она стояла на пороге и неловко мяла руки за спиной.

— Закрой-ка дверь, — велела настоятельница, и Йерсена подчинилась, но занервничала.

Йегана была женщиной, каких года не крючат, а обтачивают, и она стояла жесткая, прямая, точно палка, что сломается скорее, чем согнется. И, как палка эта, деревянная. Взгляд пристальный и цепкий — словно через кожу внутрь хотела заглянуть, в самую душу.

— Мне сказали, что вы звали, — глухо пискнула Йерсена, не способная и дальше терпеть тишину и взгляд.

— Звала. Ты покидаешь приют скоро, верно? В следующем месяце тебе четырнадцать.

— Да, верно.

— Очень хорошо.

Тон явственно давал понять, что ничего хорошего.

Йегана сделала шаг в сторону, обратно, подошла к окну, вполоборота встала: то на улицу посмотрит, то на Йер. И девочка невольно вытянула шею и на цыпочки приподнялась, чтоб тоже глянуть: по дорогам через все предместья стягивались люди — шли в столицу ко Дню почитания, чтобы, когда жрецы зажгут костры, коснуться благодати пламени, какое возжигают слуги главного святилища страны. И после еще полторы декады люд не разойдется, будет продолжать гулять, чтобы увидеть, как оранжевый огонь сменяется зеленым, Лунным. Тогда жрецы будут три ночи вести церемонии, а люди — каяться, молить и почитать, пока над городом эхом встают тягучие напевы, что вибрируют в такт с пламенем.

На среднем дворе выметут до блеска малахитовую площадь, именуемую Полнолунной — ровный каменный круг с бортиком. Как говорят, в Лиессе есть ее сестра-близнец — такая же, но больше. Они горят огнем три ночи полнолуния, и истовые верующие проходят через это пламя — это очищение, причастие и обещание.

Йерсене, как и всем приютским, это было не позволено, но ей хотелось, и она ждала, когда ей разрешат.

Опомнившись вдруг, Йер взглянула на молчащую мрачную женщину.