Натали Абражевич – Дитя чумного края (страница 38)

— Вот именно, что девка — выбери ей муженька постарше, поумнее, какой точно справится. И какой сделает ей выводок детей. А своего я не отдам. Тем более, что именно по милости твоего сына я носила его, будучи больна срамной болезнью, и он вылез из утробы с перекрученными и увечными яичками. Так может статься, он не будет в силах сделать никому детей, и ты отсрочишь неизбежное лишь на одно единственное поколение и только зря сломаешь ему жизнь.

— Прошло уж много лет с тех пор, — звеняще отчеканила Йегана. — Ты даже мертвого за это будешь попрекать?

Маргреда только фыркнула: он умер, это правда. А ей жить с последствиями.

Ложиться спать в особнячке всегда было приятно, но ужасно непривычно: вместо дормитера, какой делишь с многими другими, тут встречали личные покои с пышными перинами на прочных основаниях больших кроватей.

Брат Монрайт никогда не спал в своей — всегда, когда им доводилось ночевать здесь, он не упускал возможности прийти к жене. Неважно, ссорились они, мирились или же болели — просто так было заведено. И слуги, уж давно привыкшие, хотя и прибирались в его спальне: засыпали пол свежей травой, стелили чистое белье — готовили все на двоих в спальне Йеганы.

Ее дыхание всегда оттягивало на себя внимание от гомона на улице — город не спал ночами. После замка, где всегда стояла мертвенная тишина, чуть только дормитер стихал, под это было невозможно спать, и лишь дыхание, сперва чуть сбитое, жарко щекочущее шею, когда она по привычке тыкалась в нее холодным носом, а затем выравнивающееся — оно лишь позволяло засыпать и в этом шуме.

Но в этот раз никто из них не засыпал.

— Насчет мальчишки… — тихо начал Монрайт, будто им не следовало нарушать ночной покой, свернувшийся под крышей; будто тут они могли кому-то помешать. — Я думаю, семья Маргреды тоже думала пристроить его к делу. Не уверен, что ты сможешь убедить их отослать его на запад, в Линденау.

— Это глупо. У них есть, кому наследовать, а у меня нет никого, кроме него. К чему он им так нужен? — раздраженно фыркнула Йегана.

Даже по дыханию понятно было, что ее все это злит.

— Но ведь и правда, у тебя есть эта девка. Ну, какую нагулял племенняк. Тебе бы стоило уже давно с ней разобраться.

— В самом деле?! — раздраженно вскинулась она, и холод пробежал по коже там, где больше не касалось ее мягкое, не знающее тренировок и доспехов тело. — Может, разберешься с нею тогда сам, раз это просто?

— Может, разобрался бы, — брат Монрайт вяло и лениво придавил ее рукой, чтобы легла, как раньше, — но позволь напомнить: твой отец очень старался, чтобы я уж точно ни за что не мог претендовать на земли Линденау. У меня нет права голоса во всем, что происходит там — именно на таких условиях мы поженились.

— А ты столько лет спустя так бесишься, что пальцем не коснешься ничего, что хоть немного связано? О Духи…

— Я нисколько не бешусь. Эта земля твоя, и лишь тебе решать, как поступать с наследником.

— Я даже не уверена, что эта девка — правда как-то связана с моей семьей, — Йегана утомлении поникла, снова расслабляясь на его груди. Она рассеянно прощупывала пальцами белесый шрам клейма с Лунным Огнем.

— Но у нее кольцо. Да и в конце концов, так уж ли это важно?..

— Да, — отрезала она. — Мне — важно.

— А действительно ли у тебя есть выбор? Девка, вроде как, последний год в приюте. Если не признать ее теперь, потом будет сложнее.

— Да, но если она все-таки не Линденавская?.. Мне что, отдать родные земли не пойми кому без капли знатной крови, может быть?

Монрайт вздохнул. Город шумел, а им не помешало бы уже заснуть — с утра обоим возвращаться в замок.

— Если уж ты так переживаешь, почему бы тебе просто не отдать ее за старшего мальчишку? Да, придется ждать, пока он подрастет, но так хоть в ком-нибудь из них достанет твоей крови.

Йегана замолчала ненадолго.

— Я… подумаю над этим, — наконец произнесла она. — Но если бы я только могла знать наверняка, откуда эта девка. Если б только Духи могли дать какой-то знак…

— Посмотрим, может и дадут. Но это будет позже. А сегодня — спи.

И он повыше натянул теплое одеяло, укрывая их обоих.

Тюфяк пах свежестью соломы — лохматые пучки топорщились из шва. Йерсена против воли глубоко вдыхала, будто думала, что может пропитаться этим запахом насквозь.

Брат Кармунд, не иначе, заменил тюфяк прямо сегодня — не далее чем в прошлый раз он был пролежанный, пах терпкостью трухи, а в этом не успевшая еще примяться весом тел солома щекоталась через ткань.

— А знаешь, мне все было интересно… — медленно и ленно протянул брат Кармунд, — почему ты ходишь ко мне? До сих пор?

Рыцарь устроился на животе, задумчиво щипал ости соломы, что торчали через шов. Йерсена даже головы не повернула, лишь скосила взгляд — ей было лень. Ее всегда размаривало после, нападала вялость, делать не хотелось ничего.

— Я обещала.

Маг приподнялся. Длинные волосы блестящим полотном доброго шелка потекли с плеча и спрятали и орденский знак на груди, и шрам через ключицу. Когда-то Йер спросила. Он сказал, что как-то раз его едва не разрубили пополам, но меч увяз в перекореженном доспехе. Целительницы после собирали по кускам ключицу и лопатку, и никто не верил, что получится — а вот поди ж ты. Брат Кармунд еще пошутил: болтают, будто после этого вся жизнь меняется; едва не умерев однажды, не бываешь прежним, но его и смерть не переделала. Упрямей оказался.

— Глупость, — сказал он, и в голосе звучала нотка вечного смешливого веселья. Йерсене она нравилась. — Ты обещала это взамен на услугу, потерявшую свой смысл. Почему не отказалась?

Йер вздохнула и перекатилась набок, чтобы быть к нему спиной.

— Не захотела.

— Почему?

Солнечный лучик плюнул золотом на стену — Йер разглядывала след сквозь волосы, упавшие в глаза. В нем еще больше выделялись крупчатость с шершавостью, и девочка дотронулась до камня пальцем. Спустя миг почувствовала на спине такое же прикосновение — чуть грубоватый палец мягко очертил бугрящиеся позвонки сквозь хемд.

— Да потому же, почему и все.

Ей не хотелось отвечать. Не проговаривая это вслух, ей проще было притворяться, что не знает правды и сама.

— Вранье. Ты ничего не делаешь, как все.

— Да? Разве? — прозвучало безучастно — ей на самом деле было мало дела. До разговора в целом, если уж на то пошло.

Брат Кармунд промолчал, и Йер надеялась, что он отвяжется. Но зря. Одним движением он развернул ее, взглянул в глаза — Йерсена знала этот взгляд: он говорил, что она явственно взялась испытывать его терпение.

— Я жду ответ.

За годы в Ордене она увидела достаточно людей, но только лишь у брата Кармунда было вот так — он голоса не повышал. Наоборот: когда он злился или раздражался, веселел. В нем появлялась что-то юношеское, задорное, беспечное. И она помнила, чем может кончиться такое вот веселье — помнила по драке с Йотваном.

— Я попросила магию — и вы меня учили. Да и остальное дали, — она знала, что неплохо врет, глядя в глаза.

Да и в конце концов не так уж сильно соврала.

— Что дал? Ты не просила безделушек и нарядов, как все остальные.

— Вы их приносили сами.

Кармунд усмехнулся. Йер забавно было наблюдать, как из-за этого очерчиваются линии скул — гораздо четче, чем у всех других — их лица не такие резкие, мосластые. Такие вот рельефные и острые — в Вейре да в предгорьях Парвенау и Арвириона. Здесь они встречались только лишь у выходцев оттуда.

— Гораздо позже, когда не дождался просьб. Но ведь тебе даже не нужно было, — он все улыбался. — Я многим до тебя дарил всю эту дрянь, я вижу разницу.

Йер захотела снова отвернуться, но не отвела глаза.

— Мне дали много больше воли и наказывали меньше, стоило про вас сказать.

— Да неужели? — Кармунд чуть не засмеялся. — Ты ведь не трепала мое имя в половину столько, сколько остальные. Не говорила чуши вроде “Я пойду и брату Кармунду все расскажу”, как будто мне есть дело, что кого-то высекут за то, что не сумели донести кувшин от ремтера до кухни.

Это было правдой. Она опасалась и стеснялась говорить, что вовсе видится с ним — думала, что раз все знают, что он делал с остальными, то незамедлительно поймут, что она больше не чиста. И в целом лишнего старалась не просить и не наглеть — ведь он мог сам закончить это все в любой момент. Хватило бы разок заставить его думать, что она уж слишком много хочет, что оно того не стоит.

Поэтому же и теперь она старалась придержать язык, не спрашивать, зачем ему понадобилось знать ответ. Он редко так упорствовал, и это ее всполошило: чудилось, будто за интересом кроется что-то еще.

— И все-таки вы потакали мне и всем, кто до меня. Из-за чего? Раз уж вам так плевать, — спросила она вместо этого.

Он чуть прикрыл глаза, щеку подпер. Улыбка изменилась — стала мягкой и текучей, и такой Йерсена видела ее нечасто. Он рассматривал ее — за добродушием скрывалось то, что взгляд вдруг стал оценивающим.

— А ты взрослеешь, — благодушно изрек он.

Она не знала, собирался ли он этим напугать, но вдоль хребта пошли мурашки. Она понимала, что все кончится однажды. Понимала, что, должно быть, скоро. И боялась одновременно и дня, когда это случится, и того, что в глубине души, пожалуй жаждет этого — она устала.

Вот только в день, когда он пожелает ее бросить и забыть о ней, как забывал других, она опять останется совсем одна — ненужная и обернувшаяся пустым местом, каким и была всегда.